Неточные совпадения
Было смешно смотреть, как он липнет
к покупательнице, и, чтобы не смеяться, я отворачивался
к стеклу двери. Но неодолимо тянуло наблюдать за продажей, — уж очень забавляли меня приемы приказчика, и в то же время я думал, что никогда не сумею так вежливо растопыривать пальцы, так ловко насаживать башмаки на чужие
ноги.
Когда я согласился, он сел на постели, не спуская
ног на пол, и уже тоном приказания велел мне поставить сундук на постель,
к его
ногам. Ключ висел у него на гайтане, вместе с нательным крестом. Оглянув темные углы кухни, он важно нахмурился, отпер замок, подул на крышку сундука, точно она была горячая, и, наконец приподняв ее, вынул несколько пар белья.
Тогда он наклонился
к пещере, быстро прикрыл ее доской, железом, втиснул в землю кирпичи, встал на
ноги и, очищая с колен грязь, строго спросил...
Он ругался, угрожал; его слова рассердили меня, я бросился
к пещере, вынул камни, гроб с воробьем перебросил через забор на улицу, изрыл все внутри пещеры и затоптал ее
ногами.
Ночь становилась все мертвее, точно утверждаясь навсегда. Тихонько спустив
ноги на пол, я подошел
к двери, половинка ее была открыта, — в коридоре, под лампой, на деревянной скамье со спинкой, торчала и дымилась седая ежовая голова, глядя на меня темными впадинами глаз. Я не успел спрятаться.
Взяла меня за руку и повела во тьме, как слепого. Ночь была черная, сырая, непрерывно дул ветер, точно река быстро текла, холодный песок хватал за
ноги. Бабушка осторожно подходила
к темным окнам мещанских домишек, перекрестясь трижды, оставляла на подоконниках по пятаку и по три кренделя, снова крестилась, глядя в небо без звезд, и шептала...
Людмила, сидя на лавочке, топала о землю здоровой
ногой, а когда бойцы подкатывались
к ней, отталкивала их костылем, боязливо вскрикивая...
И вот она сидит, боком
к окну, вытянув больную
ногу по скамье, опустив здоровую на пол, сидит и, закрыв лицо растрепанной книжкой, взволнованно произносит множество непонятных и скучных слов.
Закутавшись в одеяло, я сидел, подобрав
ноги, на гробнице, лицом
к церкви, и, когда шевелился, гробница поскрипывала, песок под нею хрустел.
Место донельзя скучное, нахально грязное; осень жестоко изуродовала сорную глинистую землю, претворив ее в рыжую смолу, цепко хватающую за
ноги. Я никогда еще не видал так много грязи на пространстве столь небольшом, и, после привычки
к чистоте поля, леса, этот угол города возбуждал у меня тоску.
Когда я объяснил солдату, над чем смеются, он быстро нащупал ложку, оторвал ее, бросил на пол, раздавил
ногой и — вцепился в мои волосы обеими руками; мы начали драться,
к великому удовольствию публики, тотчас окружившей нас.
Я ушел вслед за ними; они опередили меня шагов на десять, двигаясь во тьме, наискось площади, целиком по грязи,
к откосу, высокому берегу Волги. Мне было видно, как шатается женщина, поддерживая казака, я слышал, как чавкает грязь под их
ногами; женщина негромко, умоляюще спрашивала...
Потом, поставив
ногу на колено Тюфяева, дама ловко прыгала на седло, и конь, гордо танцуя, шел по дамбе; она сидела на седле так ловко, точно приросла
к нему.
Это были поэмы Пушкина. Я прочитал их все сразу, охваченный тем жадным чувством, которое испытываешь, попадая в невиданное красивое место, — всегда стремишься обежать его сразу. Так бывает после того, когда долго ходишь по моховым кочкам болотистого леса и неожиданно развернется пред тобою сухая поляна, вся в цветах и солнце. Минуту смотришь на нее очарованный, а потом счастливо обежишь всю, и каждое прикосновение
ноги к мягким травам плодородной земли тихо радует.
Но слова вполголоса были не лучше громко сказанных слов; моя дама жила в облаке вражды
к ней, вражды, непонятной мне и мучившей меня. Викторушка рассказывал, что, возвращаясь домой после полуночи, он посмотрел в окно спальни Королевы Марго и увидел, что она в одной рубашке сидит на кушетке, а майор, стоя на коленях, стрижет ногти на ее
ногах и вытирает их губкой.
Сжав кулаки, он крадется
к женщине и вдруг, топнув
ногой, падает на колени перед нею, широко раскинув руки, подняв брови, сердечно улыбаясь.
Несколько человек молча встали с постелей, подошли
к столу и уселись вокруг него раздетые, поджимая
ноги.
Однажды я видел, как она, взяв в руки горшок топленого молока, подошла
к лестнице, но вдруг
ноги ее подогнулись, она села и поехала вниз по лестнице, грузно шлепаясь со ступеньки на ступеньку и не выпуская горшка из рук. Молоко выплескивалось на платье ей, а она, вытянув руки, сердито кричала горшку...
Мастера храпят, мычат во сне, кто-то бредит, захлебываясь словами, на полатях выкашливает остатки своей жизни Давидов. В углу, телом
к телу, валяются окованные сном и хмелем «рабы божие» Капендюхин, Сорокин, Першин; со стен смотрят иконы без лиц, без рук и
ног. Душит густой запах олифы, тухлых яиц, грязи, перекисшей в щелях пола.
По воскресеньям молодежь ходила на кулачные бои
к лесным дворам за Петропавловским кладбищем, куда собирались драться против рабочих ассенизационного обоза и мужиков из окрестных деревень. Обоз ставил против города знаменитого бойца — мордвина, великана, с маленькой головой и больными глазами, всегда в слезах. Вытирая слезы грязным рукавом короткого кафтана, он стоял впереди своих, широко расставя
ноги, и добродушно вызывал...
Бойцы, зорко присматриваясь друг
к другу, переминались, правые руки вперед, левые — у грудей. Опытные люди тотчас заметили, что у Ситанова рука длиннее, чем у мордвина. Стало тихо, похрустывал снег под
ногами бойцов. Кто-то не выдержал напряжения, пробормотал жалобно и жадно...
Мне показалось, что я пропал, — подсидели меня эти люди, и теперь мне уготовано место в колонии для малолетних преступников! Когда так — все равно! Уж если тонуть, так на глубоком месте. Я сунул в руки приказчика псалтирь, он спрятал его под пальто и пошел прочь, но тотчас повернулся, и — псалтирь упал
к моим
ногам, а человек зашагал прочь, говоря...
Как всегда, у стен прислонились безликие недописанные иконы,
к потолку прилипли стеклянные шары. С огнем давно уже не работали, шарами не пользовались, их покрыл серый слой копоти и пыли. Все вокруг так крепко запомнилось, что, и закрыв глаза, я вижу во тьме весь подвал, все эти столы, баночки с красками на подоконниках, пучки кистей с держальцами, иконы, ушат с помоями в углу, под медным умывальником, похожим на каску пожарного, и свесившуюся с полатей голую
ногу Гоголева, синюю, как
нога утопленника.
Он спустил
ноги с подмостков, уперся руками в край доски и, наклонясь
к нам, продолжал...
Однажды, в начале июля,
к месту, где мы работали, стремглав подъехала развинченная пролетка; на козлах сидел, мрачно икая, пьяный извозчик, бородатый, без шапки и с разбитой губой; в пролетке развалился пьяненький Григорий Шишлин, его держала под руку толстая, краснощекая девица в соломенной шляпке, с алым бантом и стеклянными вишнями, с зонтиком в руке и в резиновых калошах на босую
ногу. Размахивая зонтиком, раскачиваясь, она хохотала и кричала...
Гораздо больше нравился мне октавист Митропольский; являясь в трактир, он проходил в угол походкой человека, несущего большую тяжесть, отодвигал стул пинком
ноги и садился, раскладывая локти по столу, положив на ладони большую, мохнатую голову. Молча выпив две-три рюмки, он гулко крякал; все, вздрогнув, повертывались
к нему, а он, упираясь подбородком в ладони, вызывающе смотрел на людей; грива нечесаных волос дико осыпала его опухшее, бурое лицо.
Я не мог не ходить по этой улице — это был самый краткий путь. Но я стал вставать раньше, чтобы не встречаться с этим человеком, и все-таки через несколько дней увидел его — он сидел на крыльце и гладил дымчатую кошку, лежавшую на коленях у него, а когда я подошел
к нему шага на три, он, вскочив, схватил кошку за
ноги и с размаху ударил ее головой о тумбу, так что на меня брызнуло теплым, — ударил, бросил кошку под
ноги мне и встал в калитку, спрашивая...