Неточные совпадения
Место донельзя скучное, нахально грязное; осень жестоко изуродовала сорную глинистую землю, претворив ее
в рыжую смолу, цепко хватающую за ноги. Я никогда еще не видал так много грязи на пространстве столь небольшом, и, после привычки к чистоте поля, леса,
этот угол города возбуждал у меня тоску.
Хозяин хохочет, а я — хотя и знаю, что пароходы не тонут на глубоких
местах, — не могу убедить
в этом женщин. Старуха уверена, что пароход не плавает по воде, а идет, упираясь колесами
в дно реки, как телега по земле.
Я сделал
это и снова увидал ее на том же
месте, также с книгой
в руках, но щека у нее была подвязана каким-то рыжим платком, глаз запух. Давая мне книгу
в черном переплете, закройщица невнятно промычала что-то. Я ушел с грустью, унося книгу, от которой пахло креозотом и анисовыми каплями. Книгу я спрятал на чердак, завернув ее
в чистую рубашку и бумагу, боясь, чтобы хозяева не отняли, не испортили ее.
Это были поэмы Пушкина. Я прочитал их все сразу, охваченный тем жадным чувством, которое испытываешь, попадая
в невиданное красивое
место, — всегда стремишься обежать его сразу. Так бывает после того, когда долго ходишь по моховым кочкам болотистого леса и неожиданно развернется пред тобою сухая поляна, вся
в цветах и солнце. Минуту смотришь на нее очарованный, а потом счастливо обежишь всю, и каждое прикосновение ноги к мягким травам плодородной земли тихо радует.
— А на што? Бабу я и так завсегда добуду,
это, слава богу, просто… Женатому надо на
месте жить, крестьянствовать, а у меня — земля плохая, да и мало ее, да и ту дядя отобрал. Воротился брательник из солдат, давай с дядей спорить, судиться, да — колом его по голове. Кровь пролил. Его за
это —
в острог на полтора года, а из острога — одна дорога, — опять
в острог. А жена его утешная молодуха была… да что говорить! Женился — значит, сиди около своей конуры хозяином, а солдат — не хозяин своей жизни.
Если приезжий мужик спрашивал, как ближе пройти
в то или иное
место города, ему всегда указывали неверное направление, —
это до такой степени вошло у всех
в привычку, что уже не доставляло удовольствия обманщикам.
Впоследствии, когда мне удалось видеть много таких и подобных хранителей старой веры, и
в народе, и
в интеллигенции, я понял, что
это упорство — пассивность людей, которым некуда идти с того
места, где они стоят, да и не хотят они никуда идти, ибо, крепко связанные путами старых слов, изжитых понятий, они остолбенели
в этих словах и понятиях.
Когда я принес большой медный чайник кипятку,
в лавке оказались гости: старичок Лукиан, весело улыбавшийся, а за дверью,
в темном уголке, сидел новый человек, одетый
в теплое пальто и высокие валяные сапоги, подпоясанный зеленым кушаком,
в шапке, неловко надвинутой на брови. Лицо у него было неприметное, он казался тихим, скромным, был похож на приказчика, который только что потерял
место и очень удручен
этим.
Над столом висит лампа, за углом печи — другая. Они дают мало света,
в углах мастерской сошлись густые тени, откуда смотрят недописанные, обезглавленные фигуры.
В плоских серых пятнах, на
месте рук и голов, чудится жуткое, — больше, чем всегда, кажется, что тела святых таинственно исчезли из раскрашенных одежд, из
этого подвала. Стеклянные шары подняты к самому потолку, висят там на крючках,
в облачке дыма, и синевато поблескивают.
Она тоже не умеет плясать, только медленно раскачивает свое огромное тело и бесшумно передвигает его с
места на
место.
В левой руке у нее платок, она лениво помахивает им; правая рука уперта
в бок —
это делает ее похожею на огромный кувшин.
Я стал усердно искать книг, находил их и почти каждый вечер читал.
Это были хорошие вечера;
в мастерской тихо, как ночью, над столами висят стеклянные шары — белые, холодные звезды, их лучи освещают лохматые и лысые головы, приникшие к столам; я вижу спокойные, задумчивые лица, иногда раздается возглас похвалы автору книги или герою. Люди внимательны и кротки не похоже на себя; я очень люблю их
в эти часы, и они тоже относятся ко мне хорошо; я чувствовал себя на
месте.
Мне показалось, что я пропал, — подсидели меня
эти люди, и теперь мне уготовано
место в колонии для малолетних преступников! Когда так — все равно! Уж если тонуть, так на глубоком
месте. Я сунул
в руки приказчика псалтирь, он спрятал его под пальто и пошел прочь, но тотчас повернулся, и — псалтирь упал к моим ногам, а человек зашагал прочь, говоря...
Это стало известно, его лишили
места и отдали под суд, обвиняя
в том, что он выпускал арестантов по ночам
в город «погулять».
Неточные совпадения
А мне, Онегин, пышность
эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи
в вихре света, // Мой модный дом и вечера, // Что
в них? Сейчас отдать я рада // Всю
эту ветошь маскарада, // Весь
этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те
места, где
в первый раз, // Онегин, видела я вас, // Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
В военное время человек
этот наделал бы чудес: его бы послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные
места, украсть перед носом у самого неприятеля пушку, —
это его бы дело.
Даже начальство изъяснилось, что
это был черт, а не человек: он отыскивал
в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси повозки при парной упряжке.] лошадиных ушах и невесть
в каких
местах, куда бы никакому автору не пришло
в мысль забраться и куда позволяется забираться только одним таможенным чиновникам.
И что по существующим положениям
этого государства,
в славе которому нет равного, ревизские души, окончивши жизненное поприще, числятся, однако ж, до подачи новой ревизской сказки наравне с живыми, чтоб таким образом не обременить присутственные
места множеством мелочных и бесполезных справок и не увеличить сложность и без того уже весьма сложного государственного механизма…
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими
местами, с заметною скромностию, и разговор его
в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец
место для жительства, и что, прибывши
в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.