Неточные совпадения
— Теперь — начисто разорился дедушка-то; какие деньги были,
все отдавал крестнику Николаю в рост, а расписок, видно, не брал с него, — уж не знаю, как это у них сталось, только — разорился, пропали деньги. А
все за то, что бедным не помогали мы, несчастных не жалели, господь-то и подумал про нас: для чего же я Кашириных
добром оделил? Подумал да и лишил
всего…
Отдыхаем, любуемся,
подобрели все друг ко другу; на реке-то сиверко, холодно, а на берегу — тепло, душисто!
И
все более удивляла меня бабушка, я привык считать ее существом высшим
всех людей, самым
добрым и мудрым на земле, а она неустанно укрепляла это убеждение. Как-то вечером, набрав белых грибов, мы, по дороге домой, вышли на опушку леса; бабушка присела отдохнуть, а я зашел за деревья — нет ли еще гриба?
— Эх, Олеша, я
все вижу, — отвечает она, глядя на меня с
доброй усмешкой на чудесном лице, и мне становится совестно: ну, разумеется, она
все видит,
все знает, знает и то, что живет в моей душе этой минутою.
Я удивленно взглянул в лицо ему — оно казалось задумчивым и
добрым. Мне было неловко, совестно: отправляя меня на исповедь, хозяева наговорили о ней страхов и ужасов, убедив каяться честно во
всех прегрешениях моих.
— Зачем вы пугаете
всех, ведь вы —
добрый?
Прогнали с парохода Максима — это был серьезный,
добрый парень, а Сергея, человека подлого, оставили.
Все это — не так. А почему эти люди, способные затравить человека, довести его почти до безумия, всегда покорно подчиняются сердитым окрикам матросов, безобидно выслушивают ругательства?
Я бегал по полю с солдатами вплоть до конца учения и потом провожал их через
весь город до казарм, слушая громкие песни, разглядывая
добрые лица,
всё такие новенькие, точно пятачки, только что отчеканенные.
Плотная масса одинаковых людей весело текла по улице единою силою, возбуждавшей чувство приязни к ней, желание погрузиться в нее, как в реку, войти, как в лес. Эти люди ничего не боятся, на
все смотрят смело,
все могут победить, они достигнут
всего, чего захотят, а главное —
все они простые,
добрые.
Был он
добрый, мягкий, но к женщинам относился так же, как
все, — по-собачьи грубо и просто.
Вольно и невольно наблюдая эти отношения, часто с поразительной и поганой быстротой развивающиеся на моих глазах с начала до конца, я видел, как Сидоров возбуждал у бабы
доброе чувство жалобами на свою солдатскую жизнь, как он опьяняет ее ласковой ложью, а после
всего, рассказывая Ермохину о своей победе, брезгливо морщится и плюет, точно принял горького лекарства.
Все в романе этом было удивительно просто и ясно, как будто некий свет, скрытый между строк, освещал
доброе и злое, помогая любить и ненавидеть, заставляя напряженно следить за судьбами людей, спутанных в тесный рой.
Ужиная, они
все четверо пилили меня своими языками, вспоминая вольные и невольные проступки мои, угрожая мне погибелью, но я уже знал, что
все это они говорят не со зла и не из
добрых чувств, а только от скуки. И было странно видеть, какие они пустые и смешные по сравнению с людьми из книги.
Романы рисовали Генриха IV
добрым человеком, близким своему народу; ясный, как солнце, он внушал мне убеждение, что Франция — прекраснейшая страна
всей земли, страна рыцарей, одинаково благородных в мантии короля и одежде крестьянина: Анис Питу такой же рыцарь, как и д’Артаньян. Когда Генриха убили, я угрюмо заплакал и заскрипел зубами от ненависти к Равальяку. Этот король почти всегда являлся главным героем моих рассказов кочегару, и мне казалось, что Яков тоже полюбил Францию и «Хенрика».
— Вот кого новообрядствующей-то церкви надо гнать, вот кого зорить да жечь! А не нас, мы — искони Русь, наша вера истинная, восточная, корневая русская вера, а это
все — Запад, искаженное вольнодумство! От немцев, от французов — какое
добро? Вон они в двенадцатом-то году…
Сложив губы бантиком, а руки под грудями, она садится за накрытый стол, к самовару, и смотрит на
всех по очереди
добрым взглядом лошадиных глаз.
Мне тоже было жалко этих людей; мы долго не спали, шепотом беседуя о них, находя в каждом
добрые, хорошие черты и во
всех что-то, что еще более усугубляло нашу ребячью жалость.
Ей особенно нравилась легенда о китайском черте Цинги Ю-тонге; Пашка изображал несчастного черта, которому вздумалось сделать
доброе дело, а я —
все остальное: людей обоего пола, предметы,
доброго духа и даже камень, на котором отдыхал китайский черт в великом унынии после каждой из своих безуспешных попыток сотворить
добро.
Горбатый Ефимушка казался тоже очень
добрым и честным, но всегда — смешным, порою — блаженным, даже безумным, как тихий дурачок. Он постоянно влюблялся в разных женщин и обо
всем говорил одними и теми же словами...
В книжках
все мужики несчастны;
добрые и злые,
все они беднее живых словами и мыслями.
Г-жа Простакова. Ты же еще, старая ведьма, и разревелась. Поди, накорми их с собою, а после обеда тотчас опять сюда. (К Митрофану.) Пойдем со мною, Митрофанушка. Я тебя из глаз теперь не выпущу. Как скажу я тебе нещечко, так пожить на свете слюбится. Не век тебе, моему другу, не век тебе учиться. Ты, благодаря Бога, столько уже смыслишь, что и сам взведешь деточек. (К Еремеевне.) С братцем переведаюсь не по-твоему. Пусть же
все добрые люди увидят, что мама и что мать родная. (Отходит с Митрофаном.)
Неточные совпадения
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли
всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был
добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет
добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.
Меж ими
всё рождало споры // И к размышлению влекло: // Племен минувших договоры, // Плоды наук,
добро и зло, // И предрассудки вековые, // И гроба тайны роковые, // Судьба и жизнь в свою чреду, — //
Всё подвергалось их суду. // Поэт в жару своих суждений // Читал, забывшись, между тем // Отрывки северных поэм, // И снисходительный Евгений, // Хоть их не много понимал, // Прилежно юноше внимал.
Татьяна любопытным взором // На воск потопленный глядит: // Он чудно вылитым узором // Ей что-то чудное гласит; // Из блюда, полного водою, // Выходят кольца чередою; // И вынулось колечко ей // Под песенку старинных дней: // «Там мужички-то
всё богаты, // Гребут лопатой серебро; // Кому поем, тому
добро // И слава!» Но сулит утраты // Сей песни жалостный напев; // Милей кошурка сердцу дев.
Пошли приветы, поздравленья: // Татьяна
всех благодарит. // Когда же дело до Евгенья // Дошло, то девы томный вид, // Ее смущение, усталость // В его душе родили жалость: // Он молча поклонился ей; // Но как-то взор его очей // Был чудно нежен. Оттого ли, // Что он и вправду тронут был, // Иль он, кокетствуя, шалил, // Невольно ль, иль из
доброй воли, // Но взор сей нежность изъявил: // Он сердце Тани оживил.