Неточные совпадения
Кроме хозяина, в магазине торговал мой
брат, Саша Яковов, и старший приказчик — ловкий, липкий и румяный человек. Саша носил рыженький сюртучок, манишку, галстук, брюки навыпуск,
был горд и не замечал меня.
Драться мне не хотелось, я
был подавлен ослабляющей скукой, мне неловко
было смотреть на озлобленное лицо
брата.
— Я? Солдат, самый настоящий солдат, кавказский. И на войне
был, а — как же иначе? Солдат для войны живет. Я с венграми воевал, с черкесом, поляком — сколько угодно! Война,
брат, бо-ольшое озорство!
Богатому о господе не думается,
О Страшном суде не мерещится,
Бедный-то ему ни друг, ни
брат,
Ему бы все только золото собирать
А
быть тому злату в аду угольями...
Незаметно, как маленькая звезда на утренней заре, погас
брат Коля. Бабушка, он и я спали в маленьком сарайчике, на дровах, прикрытых разным тряпьем; рядом с нами, за щелявой стеной из горбушин,
был хозяйский курятник; с вечера мы слышали, как встряхивались и клохтали, засыпая, сытые куры; утром нас будил золотой горластый петух.
Должно
быть, подражая
брату, который часто говорил «звери-курицы», Виктор тоже употреблял поговорки, но все они
были удивительно нелепы и бессмысленны.
Его лавка являлась местом вечерних собраний для подростков и легкомысленных девиц улицы;
брат моего хозяина тоже почти каждый вечер ходил к нему
пить пиво и играть в карты.
— И меня, Пешко́в, тоже били — что поделаешь? Били,
брат! Тебя все-таки хоть я жалею, а меня и жалеть некому
было, некому! Людей везде — теснота, а пожалеть — нет ни одного сукина сына! Эх, звери-курицы…
Богомилы, через которых вся нетовщина пошла, учили: сатана-де
суть сын господень, старшой
брат Исуса Христа, — вот куда доходили!
Он
был, помнится мне, сирота; мать и отец давно умерли у него,
братьев, сестер — не
было, лет с восьми он жил по чужим людям.
— Начал я пиво
пить, сигары курю, живу под немца. Немцы,
брат, народ деловой, т-такие звери-курицы! Пиво — приятное занятие, а к сигарам — не привык еще! Накуришься, жена ворчит: «Чем это от тебя пахнет, как от шорника?» Да,
брат, живем, ухитряемся… Ну-ка, правь сам…
По вечерам на крыльце дома собиралась большая компания:
братья К., их сестры, подростки; курносый гимназист Вячеслав Семашко; иногда приходила барышня Птицына, дочь какого-то важного чиновника. Говорили о книгах, о стихах, — это
было близко, понятно и мне; я читал больше, чем все они. Но чаще они рассказывали друг другу о гимназии, жаловались на учителей; слушая их рассказы, я чувствовал себя свободнее товарищей, очень удивлялся силе их терпения, но все-таки завидовал им — они учатся!
Чертежной работы у хозяина
было много; не успевая одолеть ее вдвоем с
братом, он пригласил в помощники вотчима моего.
— Хорошо,
брат, устроено все у бога, — нередко говорил он. — Небушко, земля, реки текут, пароходы бежат. Сел на пароход, и — куда хошь; в Рязань, али в Рыбинской, в Пермь, до Астрахани! В Рязани я
был, ничего — городок, а скушный, скушнее Нижнего; Нижний у нас — молодец, веселый! И Астрахань — скушнее. В Астрахани, главное, калмыка много, а я этого не люблю. Не люблю никакой мордвы, калмыков этих, персиян, немцев и всяких народцев…
— Да-а,
брат, — задумчиво протянул он, — надо бы тебе учиться, а опоздал ты! Черт знает, как ты
будешь жить… Тетрадь-то свою подальше прячь, а то привяжутся бабы — засмеют… Бабы,
брат, любят это — за сердце задеть…
— Д-да,
брат, — сказал он, вздыхая, когда Клещов кончил
петь, — действительно —
поет… черт его возьми! Даже жарко стало…
— Пословица говорит: слово — не долото, а молчание — золото. Эх,
брат, тоска, тоска… Верно он
пел: «Нелюдимо на селе у нас живут». Сиротство человечье…
— Вообразить не могла, что среди вашего
брата есть такие… милые уроды. Он перелистывает людей, точно книги. «Когда же мы венчаемся?» — спросила я. Он так удивился, что я почувствовала себя калуцкой дурой. «Помилуй, говорит, какой же я муж, семьянин?» И я сразу поняла: верно, какой он муж? А он — еще: «Да и ты, говорит, разве ты для семейной жизни с твоими данными?» И это верно, думаю. Ну, конечно, поплакала. Выпьем. Какая это прелесть, рябиновая!
Неточные совпадения
А что ж Онегин? Кстати,
братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин жил анахоретом; // В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе
выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей
братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о
былом: // Довольно,
пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
Мечтам и годам нет возврата; // Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью
брата // И, может
быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит не раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы снова: но… // Учитесь властвовать собою: // Не всякий вас, как я, поймет; // К беде неопытность ведет».
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче говорит. // Она его не
будет видеть; // Она должна в нем ненавидеть // Убийцу
брата своего; // Поэт погиб… но уж его // Никто не помнит, уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как дым по небу голубому, // О нем два сердца, может
быть, // Еще грустят… На что грустить?..
Но напрасно обрадовавшиеся
братья и сестры кидают с берега веревку и ждут, не мелькнет ли вновь спина или утомленные бореньем руки, — появление
было последнее.