Неточные совпадения
В Англии и ее колониях письмо есть заветный предмет, который
проходит чрез тысячи рук, по железным и другим дорогам, по океанам, из полушария
в полушарие, и находит неминуемо того, к кому послано, если только он жив, и так же неминуемо возвращается, откуда послано, если он умер или сам воротился туда же.
«Да как вы там будете
ходить — качает?» — спрашивали люди, которые находят, что если заказать карету не у такого-то каретника, так уж
в ней качает.
Все было загадочно и фантастически прекрасно
в волшебной дали: счастливцы
ходили и возвращались с заманчивою, но глухою повестью о чудесах, с детским толкованием тайн мира.
У англичан море — их почва: им не по чем
ходить больше. Оттого
в английском обществе есть множество женщин, которые бывали во всех пяти частях света.
Начинается крик, шум, угрозы, с одной стороны по-русски, с другой — энергические ответы и оправдания по-голландски, или по-английски, по-немецки. Друг друга
в суматохе не слышат, не понимают, а кончится все-таки тем, что расцепятся, — и все смолкнет: корабль нем и недвижим опять; только часовой задумчиво
ходит с ружьем взад и вперед.
Барон Шлипенбах один послан был по делу на берег, а потом, вызвав лоцмана, мы
прошли Зунд, лишь только стихнул шторм, и пустились
в Каттегат и Скагеррак, которые пробежали
в сутки.
Погода странная — декабрь, а тепло: вчера была гроза; там вдруг пахнет холодом, даже послышится запах мороза, а на другой день
в пальто нельзя
ходить.
Если путешествуешь не для специальной цели, нужно, чтобы впечатления нежданно и незванно сами собирались
в душу; а к кому они так не
ходят, тот лучше не путешествуй.
Итак, из храма
в храм, из музея
в музей — время
проходило неприметно.
Он уж похоронен, а они до сих пор
ходят осматривать — что вы думаете? мостки, построенные
в церкви Св.
Мальчишка догнал меня и, тыча монетой мне
в спину, как зарезанный кричал: «No use, no use (Не
ходит)!» Глядя на все фокусы и мелочи английской изобретательности, отец Аввакум, живший
в Китае, сравнил англичан с китайцами по мелочной, микроскопической деятельности, по стремлению к торгашеству и по некоторым другим причинам.
На днях капитан
ходит взад и вперед по палубе
в одном сюртуке, а у самого от холода нижняя челюсть тоже
ходит взад и вперед.
Барин помнит даже, что
в третьем году Василий Васильевич продал хлеб по три рубля,
в прошлом дешевле, а Иван Иваныч по три с четвертью. То
в поле чужих мужиков встретит да спросит, то напишет кто-нибудь из города, а не то так, видно, во сне приснится покупщик, и цена тоже. Недаром долго спит. И щелкают они на счетах с приказчиком иногда все утро или целый вечер, так что тоску наведут на жену и детей, а приказчик выйдет весь
в поту из кабинета, как будто верст за тридцать на богомолье пешком
ходил.
Краюха падает
в мешок, окошко захлопывается. Нищий, крестясь, идет к следующей избе: тот же стук, те же слова и такая же краюха падает
в суму. И сколько бы ни
прошло старцев, богомольцев, убогих, калек, перед каждым отодвигается крошечное окно, каждый услышит: «Прими, Христа ради», загорелая рука не устает высовываться, краюха хлеба неизбежно падает
в каждую подставленную суму.
Даже барыня, исполняя евангельскую заповедь и
проходя сквозь бесконечный ряд нищих от обедни, тратит на это всего каких-нибудь рублей десять
в год.
И вот к концу года выходит вовсе не тот счет
в деньгах, какой он прикинул
в уме,
ходя по полям, когда хлеб был еще на корню…
Смешно было смотреть, когда кто-нибудь пойдет
в один угол, а его отнесет
в другой: никто не
ходил как следует, все притопывая.
Вечером я лежал на кушетке у самой стены, а напротив была софа, устроенная кругом бизань-мачты, которая
проходила через каюту вниз. Вдруг поддало, то есть шальной или, пожалуй, девятый вал ударил
в корму. Все ухватились кто за что мог. Я, прежде нежели подумал об этой предосторожности, вдруг почувствовал, что кушетка отделилась от стены, а я отделяюсь от кушетки.
«Да неужели есть берег? — думаешь тут, — ужели я был когда-нибудь на земле,
ходил твердой ногой, спал
в постели, мылся пресной водой, ел четыре-пять блюд, и все
в разных тарелках, читал, писал на столе, который не пляшет?
Его отвели
в батарейную палубу и подвесили там койку недалеко от люка, чрез который
проходил свежий воздух.
Что там наверху?» — «Господи! как тепло, хорошо ходить-то по палубе: мы все сапоги сняли», — отвечал он с своим равнодушием, не спрашивая ни себя, ни меня и никого другого об этом внезапном тепле
в январе, не делая никаких сближений, не задавая себе задач…
Я послал к вам коротенькое письмо с Мадеры, а это пошлю из первого порта, откуда только
ходит почта
в Европу; а откуда она не
ходит теперь?
Мы вдвоем
прошли всю деревню и вышли
в поле.
Мы
прошли эту рощу или сад — сад потому, что
в некоторых местах фруктовые деревья были огорожены; кое-где видел я шалаши, и
в них старые негры стерегли сад, как и у нас это бывает.
Матросы наши мифологии не знают и потому не только не догадались вызвать Нептуна, даже не поздравили нас со вступлением
в его заветные владения и не собрали денежную или винную дань, а мы им не напомнили, и день
прошел скромно.
Опять пошли по узлу, по полтора, иногда совсем не шли. Сначала мы не тревожились, ожидая, что не сегодня, так завтра задует поживее; но
проходили дни, ночи, паруса висели, фрегат только качался почти на одном месте, иногда довольно сильно, от крупной зыби, предвещавшей, по-видимому, ветер. Но это только слабое и отдаленное дуновение где-то,
в счастливом месте, пронесшегося ветра. Появлявшиеся на горизонте тучки, казалось, несли дождь и перемену: дождь точно лил потоками, непрерывный, а ветра не было.
Рассчитывали на дующие около того времени вестовые ветры, но и это ожидание не оправдалось.
В воздухе мертвая тишина, нарушаемая только хлопаньем грота. Ночью с 21 на 22 февраля я от жара ушел спать
в кают-компанию и лег на диване под открытым люком. Меня разбудил неистовый топот, вроде трепака, свист и крики. На лицо упало несколько брызг. «Шквал! — говорят, — ну, теперь задует!» Ничего не бывало, шквал
прошел, и фрегат опять задремал
в штиле.
Пусть живописцы найдут у себя краски, пусть хоть назовут эти цвета, которыми угасающее солнце окрашивает небеса! Посмотрите: фиолетовая пелена покрыла небо и смешалась с пурпуром;
прошло еще мгновение, и сквозь нее проступает темно-зеленый, яшмовый оттенок: он
в свою очередь овладел небом.
Спутники мои беспрестанно съезжали на берег, некоторые уехали
в Капштат, а я глядел на холмы,
ходил по палубе, читал было, да не читается, хотел писать — не пишется.
Прошло дня три-четыре, инерция продолжалась.
Только свинья так же неопрятна, как и у нас, и так же неистово чешет бок об угол, как будто хочет своротить весь дом, да кошка, сидя
в палисаднике, среди мирт, преусердно лижет лапу и потом мажет ею себе голову. Мы
прошли мимо домов, садов, по песчаной дороге, миновали крепость и вышли налево за город.
И некоторые из наших
ходили: пошли
в сапогах, а воротились босые.
День был удивительно хорош: южное солнце, хотя и осеннее, не щадило красок и лучей; улицы тянулись лениво, домы стояли задумчиво
в полуденный час и казались вызолоченными от жаркого блеска. Мы
прошли мимо большой площади, называемой Готтентотскою, усаженной большими елями, наклоненными
в противоположную от Столовой горы сторону, по причине знаменитых ветров, падающих с этой горы на город и залив.
Пройдя несколько сажен, мы подошли ко входу
в ботанический сад,
в который вход дозволен за деньги по подписке; но для путешественников он открыт во всякое время безденежно.
Я
ходил на пристань, всегда кипящую народом и суетой. Здесь идут по длинной, далеко уходящей
в море насыпи рельсы, по которым возят тяжести до лодок. Тут толпится всегда множество матросов разных наций, шкиперов и просто городских зевак.
Между прочим,
в одном месте я встретил надпись: «Контора омнибусов»; спрашиваю: куда они
ходят, и мне называют ближайшие места, миль за 40 и за 50 от Капштата.
«Но это даром не
проходит им, — сказал он, помолчав, — они крепки до времени, а
в известные лета силы вдруг изменяют, и вы увидите
в Англии многих индийских героев, которые сидят по углам, не
сходя с кресел, или таскаются с одних минеральных вод на другие».
Первый встретил нас у дверей баран, который метил во всякого из нас рогами, когда мы
проходили мимо его, за ним
в дверях показался хозяин, голландец, невысокого роста, с беспечным лицом.
Стелленбош славится
в колонии своею зеленью, фруктами и здоровым воздухом. От этого сюда стекаются инвалиды и иностранцы, нанимают домы и наслаждаются тенью и прогулками.
В неделю два раза
ходят сюда из Капштата омнибусы; езды всего по прямой дороге часов пять. Окрестности живописны: все холмы и долины. Почва состоит из глины, наносного ила, железняка и гранита.
Проходя по двору, обратно
в дом, я увидел, что Вандик и товарищ его распорядились уж распрячь лошадей, которые гуляли по двору и щипали траву.
После обеда пробовали
ходить, но жарко: надо было достать белые куртки. Они и есть
в чемодане, да прошу до них добраться без помощи человека! «Нет, уж лучше пусть жарко будет!…» — заключили некоторые из нас.
Уж о сю пору омнибусы
ходят по колонии, водку дистиллируют; есть отели, магазины, барышни
в буклях, фортепьяно — далеко ли до полного успеха?
На веранде одного дома сидели две или три девицы и прохаживался высокий, плотный мужчина, с проседью. «Вон и мистер Бен!» — сказал Вандик. Мы поглядели на мистера Бена, а он на нас. Он продолжал
ходить, а мы поехали
в гостиницу — маленький и дрянной домик с большой, красивой верандой. Я тут и остался. Вечер был тих. С неба уже
сходил румянец. Кое-где прорезывались звезды.
Между тем ночь
сошла быстро и незаметно. Мы вошли
в гостиную, маленькую, бедно убранную, с портретами королевы Виктории и принца Альберта
в парадном костюме ордена Подвязки. Тут же был и портрет хозяина: я узнал таким образом, который настоящий: это — небритый,
в рубашке и переднике; говорил
в нос, топал,
ходя, так, как будто хотел продавить пол. Едва мы уселись около круглого стола, как вбежал хозяин и объявил, что г-н Бен желает нас видеть.
Он с ранних лет живет
в ней и четыре раза то один, то с товарищами
ходил за крайние пределы ее, за Оранжевую реку, до 20˚ (южной) широты, частью для геологических исследований, частью из страсти к путешествиям и приключениям.
Бен высокого роста, сложен плотно и сильно;
ходит много, шагает крупно и твердо, как слон,
в гору ли, под гору ли — все равно. Ест много, как рабочий, пьет еще больше; с лица красноват и лыс. Он от ученых разговоров легко переходит к шутке, поет так, что мы хором не могли перекричать его.
По дороге везде работали черные арестанты с непокрытой головой, прямо под солнцем, не думая прятаться
в тень. Солдаты, не спуская с них глаз, держали заряженные ружья на втором взводе.
В одном месте мы застали людей, которые
ходили по болотистому дну пропасти и чего-то искали. Вандик поговорил с ними по-голландски и сказал нам, что тут накануне утонул пьяный человек и вот теперь ищут его и не могут найти.
Я думал, что он хочет показать нам весь Паарль, а оказалось, что ему хотелось только посмотреть,
ходит ли еще на лугу лошадь, которая его так озадачила
в первый проезд.
Мы
ходили по грязным улицам и мокрым тротуарам, заходили
в магазины,
прошли по ботаническому саду, но окрестностей не видали: за двести сажен все предметы прятались
в тумане.
Тучи
в этот день были еще гуще и непроницаемее. Отцу Аввакуму надо было ехать назад. С сокрушенным сердцем сел он
в карету Вандика и выехал, не видав Столовой горы. «Это меня за что-нибудь Бог наказал!» — сказал он, уезжая. Едва
прошел час-полтора, я был
в ботаническом саду, как вдруг вижу...
По трапам еще стремились потоки, но у меня ноги уж были по колени
в воде — нечего разбирать, как бы посуше
пройти. Мы выбрались наверх: темнота ужасная, вой ветра еще ужаснее; не видно было, куда ступить. Вдруг молния.