Неточные совпадения
Только на юте
и можно было ходить; там по временам играла музыка.
Мы заглянули в длинный деревянный сарай, где живут 20 преступники. Он содержится чисто. Окон нет. У стен идут постели рядом, на широких досках, устроенных, как у нас полати в избах,
только ниже. Там мы нашли большое общество сидевших
и лежавших арестантов. Я спросил,
можно ли, как это у нас водится, дать денег арестантам, но мне отвечали, что это строго запрещено.
Наконец, миль за полтораста, вдруг дунуло,
и я на другой день услыхал обыкновенный шум
и суматоху. Доставали канат. Все толпились наверху встречать новый берег. Каюта моя, во время моей болезни, обыкновенно полнехонька была посетителей: в ней
можно было поместиться троим, а придет человек семь; в это же утро никого: все глазели наверху.
Только барон Крюднер забежал на минуту.
Только в ранней молодости
и можно пить безнаказанно вино в такой бане. Я, не дождавшись конца обеда, ушел скорее в другую палатку, чтоб не заняли места,
и глубоко заснул.
Хотя табак японский был нам уже известен, но мы сочли долгом выкурить по трубке, если
только можно назвать трубкой эти наперстки, в которые не поместится щепоть нюхательного, не то что курительного табаку. Кажется, я выше сказал, что японский табак чрезвычайно мягок
и крошится длинными волокнами. Он так мелок, что в пачке, с первого взгляда, похож на кучу какой-то темно-красной пыли.
Но баниосы не обрадовались бы, узнавши, что мы идем в Едо. Им об этом не сказали ни слова. Просили
только приехать завтра опять, взять бумаги да подарки губернаторам
и переводчикам, еще прислать, как
можно больше, воды
и провизии. Они не подозревают, что мы сбираемся продовольствоваться этой провизией — на пути к Едо! Что-то будет завтра?
В кабинете — это
только так, из приличия, названо кабинетом, а скорее
можно назвать конторой — ничего не было, кроме бюро, за которым сидел хозяин, да двух-трех превысоких табуретов
и неизбежного камина.
Они принесли из города все, что
только можно принести, притащить, привезти
и приволочь.
Глядя на фигуру стоящего в полной форме японца, с несколько поникшей головой, в этой мантии, с коробочкой на лбу
и в бесконечных панталонах, поневоле подумаешь, что какой-нибудь проказник когда-то задал себе задачу одеть человека как
можно неудобнее, чтоб ему нельзя было не
только ходить
и бегать, но даже шевелиться.
Но адмирал отказал, заметив, что такие предметы
можно дарить
только тем, с кем находишься в самых дружеских
и постоянных сношениях.
Корею, в политическом отношении,
можно было бы назвать самостоятельным государством; она управляется своим государем, имеет свои постановления, свой язык; но государи ее, достоинством равные степени королей, утверждаются на престоле китайским богдыханом. Этим утверждением
только и выражается зависимость Кореи от Китая, да разве еще тем, что из Кореи ездят до двухсот человек ежегодно в Китай поздравить богдыхана с Новым годом. Это похоже на зависимость отделенного сына, живущего своим домом, от дома отца.
Нет, берег, видно, нездоров мне. Пройдусь по лесу, чувствую утомление, тяжесть; вчера заснул в лесу, на разостланном брезенте,
и схватил лихорадку. Отвык совсем от берега. На фрегате, в море лучше. Мне хорошо в моей маленькой каюте: я привык к своему уголку, где повернуться трудно;
можно только лечь на постели, сесть на стул, а затем сделать шаг к двери —
и все тут. Привык видеть бизань-мачту, кучу снастей, а через борт море.
Еще в тропиках, когда мелькало в уме предположение о возможности возвратиться домой через Сибирь, бывшие в Сибири спутники говорили, что в Аяне надо бросить все вещи
и взять
только самое необходимое; а здесь теперь говорят, что бросать ничего не надобно, что
можно увязать на вьючных лошадей все, что ни захочешь, даже книги.
Но я подарил их Тимофею, который сильно занят приспособлением к седлу мешка с чайниками, кастрюлями, вообще необходимыми принадлежностями своего ремесла,
и, кроме того, зонтика, на который более всего обращена его внимательность. Кучер Иван Григорьев во все пытливо вглядывался. «Оно ничего:
можно и верхом ехать, надо
только, чтоб все заведение было в порядке», — говорит он с важностью авторитета. Ванюшка прилаживает себе какую-то щегольскую уздечку
и всякий день все уже
и уже стягивается кожаным ремнем.
Дорогу эту
можно назвать прекрасною для верховой езды, но
только не в грязь. Мы легко сделали тридцать восемь верст
и слезали всего два раза, один раз у самого Аяна, завтракали
и простились с Ч.
и Ф., провожавшими нас, в другой раз на половине дороги полежали на траве у мостика, а потом уже ехали безостановочно. Но тоска: якут-проводник, едущий впереди, ни слова не знает по-русски, пустыня тоже молчит, под конец
и мы замолчали
и часов в семь вечера молча доехали до юрты, где
и ночевали.
Здесь предпочитают ехать верхом все сто восемьдесят верст до Амгинской слободы, заселенной русскими; хотя
можно ехать
только семьдесят семь верст, а дальше на телеге, как я
и сделал.
Теперь я вижу, что у нас, в этих отдаленных уголках,
только еще
и можно путешествовать, в старинном, занимательном смысле слова, с лишениями, трудностями, с запасом чуть не на год провизии, с перинами
и самоварами.
Я выехал из Якутска 26 ноября при 36˚ мороза; воздух чист, сух, остр, режет легкие,
и горе страждущим грудью! но зато не приобретешь простуды, флюса, как, например, в Петербурге, где стоит
только распахнуть для этого шубу. Замерзнуть
можно, а простудиться трудно.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Но
только какое тонкое обращение! сейчас
можно увидеть столичную штучку. Приемы
и все это такое… Ах, как хорошо! Я страх люблю таких молодых людей! я просто без памяти. Я, однако ж, ему очень понравилась: я заметила — все на меня поглядывал.
Оно
и правда:
можно бы! // Морочить полоумного // Нехитрая статья. // Да быть шутом гороховым, // Признаться, не хотелося. //
И так я на веку, // У притолоки стоючи, // Помялся перед барином // Досыта! «Коли мир // (Сказал я, миру кланяясь) // Дозволит покуражиться // Уволенному барину // В останные часы, // Молчу
и я — покорствую, // А
только что от должности // Увольте вы меня!»
Можно только сказать себе, что прошлое кончилось
и что предстоит начать нечто новое, нечто такое, от чего охотно бы оборонился, но чего невозможно избыть, потому что оно придет само собою
и назовется завтрашним днем.
Он не был ни технолог, ни инженер; но он был твердой души прохвост, а это тоже своего рода сила, обладая которою
можно покорить мир. Он ничего не знал ни о процессе образования рек, ни о законах, по которому они текут вниз, а не вверх, но был убежден, что стоит
только указать: от сих мест до сих —
и на протяжении отмеренного пространства наверное возникнет материк, а затем по-прежнему,
и направо
и налево, будет продолжать течь река.
Из всех этих слов народ понимал
только: «известно»
и «наконец нашли».
И когда грамотеи выкрикивали эти слова, то народ снимал шапки, вздыхал
и крестился. Ясно, что в этом не
только не было бунта, а скорее исполнение предначертаний начальства. Народ, доведенный до вздыхания, — какого еще идеала
можно требовать!