Неточные совпадения
С первого раза невыгодно действует на воображение все, что потом привычному глазу кажется удобством: недостаток света, простора, люки, куда люди как будто проваливаются, пригвожденные к стенам комоды и диваны, привязанные к
полу столы и стулья, тяжелые орудия, ядра и картечи, правильными кучами на кранцах, как на подносах, расставленные у орудий; груды снастей, висящих, лежащих, двигающихся и неподвижных, койки вместо постелей, отсутствие всего лишнего; порядок и стройность вместо красивого беспорядка и некрасивой распущенности, как в людях, так и в убранстве этого плавучего жилища.
Нужды нет, что декабрь, а в
полях работают, собирают овощи — нельзя рассмотреть
с дороги — какие.
Барин помнит даже, что в третьем году Василий Васильевич продал хлеб по три рубля, в прошлом дешевле, а Иван Иваныч по три
с четвертью. То в
поле чужих мужиков встретит да спросит, то напишет кто-нибудь из города, а не то так, видно, во сне приснится покупщик, и цена тоже. Недаром долго спит. И щелкают они на счетах
с приказчиком иногда все утро или целый вечер, так что тоску наведут на жену и детей, а приказчик выйдет весь в поту из кабинета, как будто верст за тридцать на богомолье пешком ходил.
Дамы пойдут в сад и оранжерею, а барин
с гостем отправились по гумнам, по
полям, на мельницу, на луга.
Это был просторный, удобный, даже роскошный, кабинет. Огромный платяной шкап орехового дерева, большой письменный стол
с полками, пьянино, два мягкие дивана и более полудюжины кресел составляли его мебель. Вот там-то, между шкапом и пьянино, крепко привинченными к стене и
полу, была одна полукруглая софа, представлявшая надежное убежище от кораблекрушения.
Меня сорвало
с него и ударило грудью о кресло так сильно, что кресло хотя и осталось на месте, потому что было привязано к
полу, но у него подломилась ножка, а меня перебросило через него и повлекло дальше по
полу.
— Вот, вот так! — учил он, опускаясь на
пол. — Ай, ай! — закричал он потом, ища руками кругом, за что бы ухватиться. Его потащило
с горы, а он стремительно домчался вплоть до меня… на всегда готовом экипаже. Я только что успел подставить ноги, чтоб он своим ростом и дородством не сокрушил меня.
Надеть ли поэзию, как праздничный кафтан, на современную идею или по-прежнему скитаться
с ней в родимых
полях и лесах, смотреть на луну, нюхать розы, слушать соловьев или, наконец, идти
с нею сюда, под эти жаркие небеса? Научите.
К нам наехали, по обыкновению, разные лица,
с рекомендательными письмами от датских, голландских и прочих кораблей, портные, прачки мужеского
пола и т. п.
По улицам бегали черномазые, кудрявые мальчишки, толпились черные или коричневые женщины, малайцы в высоких соломенных шляпах, похожих на колокола, но
с более раздвинутыми или поднятыми несколько кверху
полями.
Воротясь
с прогулки, мы зашли в здешнюю гостиницу «Fountain hotel»: дом голландской постройки
с навесом, в виде балкона,
с чисто убранными комнатами, в которых
полы были лакированы.
Все пространство, занимаемое колониею, составляет 118 356 кв. миль, а народонаселение простирается до 142 000 душ мужеского
пола, а всего
с женщинами 285 279 душ.
Кафры избегали встречи
с белыми в открытом
поле и, одержав верх в какой-нибудь стычке, быстро скрывались в хорошо известной им стране, среди неприступных ущелий и скал, или, пропустив войска далее вперед, они распространяли ужасы опустошения позади в пределах колонии.
После ужина нас повели в другие комнаты, без лакированных
полов, без обоев, но зато
с громадными, как катафалки, постелями.
Комната была высокая,
с деревянным
полом, заставлена ветхими деревянными, совершенно почерневшими от времени шкапами и разной домашней утварью.
Я познакомился
с ними, мы пошли за город, к мосту, через мост по
полю, и уже темным вечером, почти ощупью, воротились в город.
Взгляд не успевал ловить подробностей этой большой, широко раскинувшейся картины. Прямо лежит на отлогости горы местечко,
с своими идущими частью правильным амфитеатром, частью беспорядочно перегибающимися по холмам улицами,
с утонувшими в зелени маленькими домиками,
с виноградниками,
полями маиса,
с близкими и дальними фермами,
с бегущими во все стороны дорогами. Налево гора Паарль, которая, картинною разнообразностью пейзажей, яркой зеленью, не похожа на другие здешние горы.
Весело и бодро мчались мы под теплыми, но не жгучими лучами вечернего солнца и на закате, вдруг прямо из кустов, въехали в Веллингтон. Это местечко построено в яме, тесно, бедно и неправильно.
С сотню голландских домиков, мазанок, разбросано между кустами, дубами, огородами, виноградниками и
полями с маисом и другого рода хлебом. Здесь более, нежели где-нибудь, живет черных. Проехали мы через какой-то переулок, узенький, огороженный плетнем и кустами кактусов и алоэ, и выехали на большую улицу.
Между тем ночь сошла быстро и незаметно. Мы вошли в гостиную, маленькую, бедно убранную,
с портретами королевы Виктории и принца Альберта в парадном костюме ордена Подвязки. Тут же был и портрет хозяина: я узнал таким образом, который настоящий: это — небритый, в рубашке и переднике; говорил в нос, топал, ходя, так, как будто хотел продавить
пол. Едва мы уселись около круглого стола, как вбежал хозяин и объявил, что г-н Бен желает нас видеть.
— «Нет, не поймаешь, хотя их тут много прячется по ночам, — сказал хозяин
с досадой, грозя на
поля и огороды, — они,
с закатом солнечным, выползают из своих нор и делают беспорядки».
«Ух, уф, ах, ох!» — раздавалось по мере того, как каждый из нас вылезал из экипажа. Отель этот был лучше всех, которые мы видели, как и сам Устер лучше всех местечек и городов по нашему пути. В гостиной, куда входишь прямо
с площадки, было все чисто, как у порядочно живущего частного человека: прекрасная новая мебель, крашеные
полы, круглый стол, на нем два большие бронзовые канделябра и ваза
с букетом цветов.
Пока еще была свежая прохлада, я сделал маленькую прогулку по
полям,
с маисом и виноградом, и воротился на балкон, кругом обсаженный розовыми кустами, миртами и другими, уже отцветшими, деревьями.
Там многие племена соединяются и воюют
с ожесточением, но не нападают в
поле на массы войск, а на отдельные небольшие отряды, истребляют их, берут в плен и прячутся.
В первый день Пасхи, когда мы обедали у адмирала, вдруг
с треском, звоном вылетела из полупортика рама, стекла разбились вдребезги, и кудрявый, седой вал, как сам Нептун, влетел в каюту и разлился по
полу.
Впрочем, простой народ, работающий на воздухе, носит плетенные из легкого тростника шляпы, конической формы,
с преширокими
полями. На Яве я видел малайцев, которые покрывают себе голову просто спинною костью черепахи.
Европейцы ходят… как вы думаете, в чем? В полотняных шлемах! Эти шлемы совершенно похожи на шлем Дон Кихота. Отчего же не видать соломенных шляп? чего бы, кажется, лучше: Манила так близка, а там превосходная солома. Но потом я опытом убедился, что солома слишком жидкая защита от здешнего солнца. Шлемы эти делаются двойные
с пустотой внутри и маленьким отверстием для воздуха. Другие, особенно шкипера, носят соломенные шляпы, но обвивают
поля и тулью ее белой материей, в виде чалмы.
Кругом все заросло пальмами areca или кокосовыми; обработанных
полей с хлебом немного: есть плантации кофе и сахара, и то мало: места нет; все болота и густые леса. Рис, главная пища южной Азии, привозится в Сингапур
с Малаккского и Индийского полуостровов. Но зато сколько деревьев! хлебное, тутовое, мускатное, померанцы, бананы и другие.
Гладкая, окруженная канавками дорога шла между плантаций, фруктовых деревьев или низменных и болотистых
полей.
С дороги уже видны густые, непроходимые леса, в которых гнездятся рыси, ленивцы, но всего более тигры.
Ужели это то солнце, которое светит у нас? Я вспомнил косвенные, бледные лучи, потухающие на березах и соснах, остывшие
с последним лучом нивы, влажный пар засыпающих
полей, бледный след заката на небе, борьбу дремоты
с дрожью в сумерки и мертвый сон в ночи усталого человека — и мне вдруг захотелось туда, в ту милую страну, где… похолоднее.
Мы дошли до китайского квартала, который начинается тотчас после европейского. Он состоит из огромного ряда лавок
с жильем вверху, как и в Сингапуре. Лавки небольшие,
с материями, посудой, чаем, фруктами. Тут же помещаются ремесленники, портные, сапожники, кузнецы и прочие. У дверей сверху до
полу висят вывески: узенькие, в четверть аршина, лоскутки бумаги
с китайскими буквами. Продавцы, все решительно голые, сидят на прилавках, сложа ноги под себя.
Несмотря на длинные платья, в которые закутаны китаянки от горла до
полу, я случайно, при дуновении ветра, вдруг увидел хитрость. Женщины,
с оливковым цветом лица и
с черными, немного узкими глазами, одеваются больше в темные цвета.
С прической а la chinoise и роскошной кучей черных волос, прикрепленной на затылке большой золотой или серебряной булавкой, они не неприятны на вид.
Конечно, всякому из вас, друзья мои, случалось, сидя в осенний вечер дома, под надежной кровлей, за чайным столом или у камина, слышать, как вдруг пронзительный ветер рванется в двойные рамы, стукнет ставнем и иногда сорвет его
с петель, завоет, как зверь, пронзительно и зловеще в трубу, потрясая вьюшками; как кто-нибудь вздрогнет, побледнеет, обменяется
с другими безмолвным взглядом или скажет: «Что теперь делается в
поле?
Боже сохрани, застанет непогода!» Представьте себе этот вой ветра, только в десять, в двадцать раз сильнее, и не в
поле, а в море, — и вы получите слабое понятие о том, что мы испытывали в ночи
с 8-го на 9-е и все 9-е число июля, выходя из Китайского моря в Тихий океан.
Орудия закрепили тройными талями и, сверх того, еще занесли кабельтовым, и на этот счет были довольно покойны. Качка была ужасная. Вещи, которые крепко привязаны были к стенам и к
полу, отрывались и неслись в противоположную сторону, оттуда назад. Так задумали оторваться три массивные кресла в капитанской каюте. Они рванулись, понеслись, домчались до средины; тут крен был так крут, что они скакнули уже по воздуху, сбили столик перед диваном и, изломав его, изломавшись сами,
с треском упали все на диван.
Мы пошли по комнатам:
с одной стороны заклеенная вместо стекол бумагой оконная рама доходила до
полу,
с другой — подвижные бумажные, разрисованные, и весьма недурно, или сделанные из позолоченной и посеребренной бумаги ширмы, так что не узнаешь, одна ли это огромная зала или несколько комнат.
Вдруг из дверей явились, один за другим, двенадцать слуг, по числу гостей; каждый нес обеими руками чашку
с чаем, но без блюдечка. Подойдя к гостю, слуга ловко падал на колени, кланялся, ставил чашку на
пол, за неимением столов и никакой мебели в комнатах, вставал, кланялся и уходил. Ужасно неловко было тянуться со стула к
полу в нашем платье. Я протягивал то одну, то другую руку и насилу достал. Чай отличный, как желтый китайский. Он густ, крепок и ароматен, только без сахару.
Опять появились слуги: каждый нес лакированную деревянную подставку,
с трубкой, табаком, маленькой глиняной жаровней,
с горячими углями и пепельницей, и тем же порядком ставили перед нами.
С этим еще было труднее возиться. Японцам хорошо, сидя на
полу и в просторном платье, проделывать все эти штуки: набивать трубку, закуривать углем, вытряхивать пепел; а нам каково со стула? Я опять вспомнил угощенье Лисицы и Журавля.
Он так низмен, что едва возвышается над горизонтом воды и состоит из серой глины, весь защищен плотинами, из-за которых видны кровли,
с загнутыми уголками, и редкие деревья да борозды
полей, и то уж ближе к Шанхаю, а до тех пор кругозор ограничивается едва заметной темной каймой.
То идет купец, обритый донельзя,
с тщательно заплетенной косой, в белой или серой, маленькой, куполообразной шляпе
с загнутыми
полями, в шелковом кафтане или в бараньей шубке в виде кацавейки; то чернорабочий, без шапки, обвивший, за недосугом чесаться, косу дважды около вовсе «нелилейного чела».
Множество возвращающегося
с работы простого народа толпилось на пристани, ожидая очереди попасть на паром, перевозивший на другую сторону, где первая кидалась в глаза куча навозу, грязный берег, две-три грязные хижины, два-три тощие дерева и за всем этим — вспаханные
поля.
По деревне извивалась грязная канавка, стояли кадки
с навозом для удобрения
полей.
Вся эта публика, буквально спустя рукава, однако ж
с любопытством, смотрела на пришельцев, которые силою ворвались в их пределы и мало того, что сами свободно разгуливают среди их
полей, да еще наставили столбов
с надписями, которыми запрещается тут разъезжать хозяевам.
Щетка вырывается из непривычных рук вместе
с платьем и, сопровождаемая бранью, падает на
пол.
С речки мы повернули направо и углубились в
поля.
Мы шли по
полям, засеянным разными овощами. Фермы рассеяны саженях во ста пятидесяти или двухстах друг от друга. Заглядывали в домы; «Чинь-чинь», — говорили мы жителям: они улыбались и просили войти. Из дверей одной фермы выглянул китаец, седой, в очках
с огромными круглыми стеклами, державшихся только на носу. В руках у него была книга. Отец Аввакум взял у него книгу, снял
с его носа очки, надел на свой и стал читать вслух по-китайски, как по-русски. Китаец и рот разинул. Книга была — Конфуций.
Часов в 11 приехали баниосы
с подарками от полномочных адмиралу. Все вещи помещались в простых деревянных ящиках, а ящики поставлены были на деревянных же подставках, похожих на носилки
с ножками. Эти подставки заменяют отчасти наши столы. Японцам кажется неуважительно поставить подарок на
пол. На каждом ящике положены были свертки бумаги, опять
с символом «прилипчивости».
Вид берега. — Бо-Тсунг. — Базиль Галль. — Идиллия. — Дорога в столицу. — Столица Чуди. — Каменные работы. — Пейзажи. — Жители, домы и храмы. —
Поля. — Королевский замок. — Зависимость островов. — Протестантский миссионер. — Другая сторона идиллии. — Напа-Киян. — Жилище миссионера. — Напакиянский губернатор. — Корабль
с китайскими эмигрантами. — Прогулки и отплытие.
Живут они патриархально, толпой выходят навстречу путешественникам, берут за руки, ведут в домы и
с земными поклонами ставят перед ними избытки своих
полей и садов…
Точно вдруг приподнялся занавес: вдали открылись холмы, долины, овраги, скаты, обрывы, темнели леса, а вблизи пестрели
поля, убранные террасами и засеянные рисом, плантации сахарного тростника, гряды
с огородною зеленью, то бледною, то изумрудно-темною!
Все открывшееся перед нами пространство,
с лесами и горами, было облито горячим блеском солнца; кое-где в
полях работали люди, рассаживали рис или собирали картофель, капусту и проч. Над всем этим покоился такой колорит мира, кротости, сладкого труда и обилия, что мне, после долгого, трудного и под конец даже опасного плавания, показалось это место самым очаровательным и надежным приютом.