Неточные совпадения
Как уживетесь с новыми людьми?» — сыпались вопросы, и
на меня
смотрели с болезненным любопытством, как
на жертву, обреченную пытке.
Вот как
смотрят у нас
на завидную участь путешественника!
И люди тоже, даже незнакомые, в другое время недоступные, хуже судьбы, как будто сговорились уладить дело. Я был жертвой внутренней борьбы, волнений, почти изнемогал. «Куда это? Что я затеял?» И
на лицах других мне страшно было читать эти вопросы. Участие пугало меня. Я с тоской
смотрел, как пустела моя квартира, как из нее понесли мебель, письменный стол, покойное кресло, диван. Покинуть все это, променять
на что?
Между моряками, зевая апатически, лениво
смотрит «в безбрежную даль» океана литератор, помышляя о том, хороши ли гостиницы в Бразилии, есть ли прачки
на Сандвичевых островах,
на чем ездят в Австралии?
Нет науки о путешествиях: авторитеты, начиная от Аристотеля до Ломоносова включительно, молчат; путешествия не попали под ферулу риторики, и писатель свободен пробираться в недра гор, или опускаться в глубину океанов, с ученою пытливостью, или, пожалуй,
на крыльях вдохновения скользить по ним быстро и ловить мимоходом
на бумагу их образы; описывать страны и народы исторически, статистически или только
посмотреть, каковы трактиры, — словом, никому не отведено столько простора и никому от этого так не тесно писать, как путешественнику.
Они, опираясь
на зонтики, повелительно
смотрели своими синими глазами
на море,
на корабли и
на воздымавшуюся над их головами и поросшую виноградниками гору.
«Честь имею явиться», — сказал он, вытянувшись и оборотившись ко мне не лицом, а грудью: лицо у него всегда было обращено несколько стороной к предмету,
на который он
смотрел.
Оно, пожалуй, красиво
смотреть со стороны, когда
на бесконечной глади вод плывет корабль, окрыленный белыми парусами, как подобие лебедя, а когда попадешь в эту паутину снастей, от которых проходу нет, то увидишь в этом не доказательство силы, а скорее безнадежность
на совершенную победу.
С любопытством
смотрю, как столкнутся две кухарки, с корзинами
на плечах, как несется нескончаемая двойная, тройная цепь экипажей, подобно реке, как из нее с неподражаемою ловкостью вывернется один экипаж и сольется с другою нитью, или как вся эта цепь мгновенно онемеет, лишь только полисмен с тротуара поднимет руку.
Самый Британский музеум, о котором я так неблагосклонно отозвался за то, что он поглотил меня
на целое утро в своих громадных сумрачных залах, когда мне хотелось
на свет Божий,
смотреть все живое, — он разве не есть огромная сокровищница, в которой не только ученый, художник, даже просто фланер, зевака, почерпнет какое-нибудь знание, уйдет с идеей обогатить память свою не одним фактом?
Они в этом отношении и у себя дома похожи
на иностранцев, а иностранцы
смотрят хозяевами.
Он внес
на чужие берега свой костромской элемент и не разбавил его ни каплей чужого.
На всякий обычай, непохожий
на свой,
на учреждение он
смотрел как
на ошибку, с большим недоброжелательством и даже с презрением.
Смотрите,
смотрите!» — сказал он мне, указывая
на море.
Попался ему одеколон: он
смотрел,
смотрел, наконец налил себе немного
на руку. «Уксус», — решил он, сунув стклянку куда-то подальше в угол.
Я постоял у шпиля,
посмотрел, как море вдруг скроется из глаз совсем под фрегат и перед вами палуба стоит стоймя, то вдруг скроется палуба и вместо нее очутится стена воды, которая так и лезет
на вас.
Но смеяться
на море безнаказанно нельзя: кто-нибудь тут же пойдет по каюте, его повлечет наклонно по полу; он не успеет наклониться — и,
смотришь, приобрел шишку
на голове; другого плечом ударило о косяк двери, и он начинает бранить бог знает кого.
«Посмотри-ка»! — сказал я Фаддееву, указывая
на беспорядок, и, махнув рукою, ушел в капитанскую каюту.
С этим же равнодушием он, то есть Фаддеев, — а этих Фаддеевых легион —
смотрит и
на новый прекрасный берег, и
на невиданное им дерево, человека — словом, все отскакивает от этого спокойствия, кроме одного ничем не сокрушимого стремления к своему долгу — к работе, к смерти, если нужно.
А если кто-нибудь при нем скажет или сделает не отлично, так он
посмотрит только испытующим взглядом
на всех кругом и улыбнется по-своему.
Cogito ergo sum — путешествую, следовательно, наслаждаюсь, перевел я
на этот раз знаменитое изречение, поднимаясь в носилках по горе и упиваясь необыкновенным воздухом, не зная
на что
смотреть:
на виноградники ли,
на виллы, или
на синее небо, или
на океан.
В одном месте кроется целый лес в темноте, а тут вдруг обольется ярко лучами солнца, как золотом, крутая окраина с садами. Не знаешь,
на что
смотреть, чем любоваться; бросаешь жадный взгляд всюду и не поспеваешь следить за этой игрой света, как в диораме.
На бульваре, под яворами и олеандрами, стояли неподвижно три человеческие фигуры, гладко обритые, с синими глазами, с красивыми бакенбардами, в черном платье, белых жилетах, в круглых шляпах, с зонтиками, и с пронзительным любопытством
смотрели то
на наше судно, то
на нас.
Красная мадера не имеет ни малейшей сладости; это капитальное вино и нам показалось несравненно выше белой, madeire secco, которую мы только попробовали, а
на другие вина и не
смотрели.
— «А под каким градусом лежит Пальма?» — «Подите
посмотрите сами
на карте».
Каждый день во всякое время
смотрел я
на небо,
на солнце,
на море — и вот мы уже в 140 ‹южной› широты, а небо все такое же, как у нас, то есть повыше,
на зените, голубое, к горизонту зеленоватое.
Но я с наслаждением путешественника
смотрел и
на этот берег, печальный образчик африканской природы.
П. А. Тихменев, облокотясь
на гик,
смотрел вдаль.
Солнце уж высоко; жар палит: в деревне вы не пойдете в этот час ни рожь
посмотреть, ни
на гумно.
«
На лисель-фалы!» — командует Петр Александрович детским басом и
смотрит не
на лисель-фалы, а
на капитана.
«
Смотрите,
смотрите!» — закричат все, но все и без того
смотрят, как стадо бонитов гонится за несчастными летуньями, играя фиолетовой спиной
на поверхности.
Но за ними надо было зорко
смотреть: они все старались выпрыгнуть за пределы паруса и поплавать
на свободе, в океане.
Смотрите вы
на все эти чудеса, миры и огни, и, ослепленные, уничтоженные величием, но богатые и счастливые небывалыми грезами, стоите, как статуя, и шепчете задумчиво: «Нет, этого не сказали мне ни карты, ни англичане, ни американцы, ни мои учители; говорило, но бледно и смутно, только одно чуткое поэтическое чувство; оно таинственно манило меня еще ребенком сюда и шептало...
Все
смотрело так мрачно; позолоченные рамки
на зеркалах почернели; везде копоть.
Темная, закоптелая комнатка, убранная по-голландски,
смотрит, однако ж,
на путешественника радушно, как небритый и немытый человек
смотрит исподлобья, но ласковым взглядом.
«Что ж он
на нас так странно
смотрит и откуда вы его взяли?» — спросил я.
Он, протянув руку, стоял, не шевелясь,
на пороге, но
смотрел так кротко и ласково, что у него улыбались все черты лица.
Отец с сыном предложили нам
посмотреть ферму, и мы вышли опять
на крыльцо.
Чрез полчаса стол опустошен был до основания. Вино было старый фронтиньяк, отличное. «Что это, — ворчал барон, — даже ни цыпленка! Охота таскаться по этаким местам!» Мы распрощались с гостеприимными, молчаливыми хозяевами и с смеющимся доктором. «Я надеюсь с вами увидеться, — кричал доктор, — если не
на возвратном пути, так я приеду в Саймонстоун: там у меня служит брат, мы вместе поедем
на самый мыс
смотреть соль в горах, которая там открылась».
Я
посмотрел, куда он так пристально глядит: внизу террасы, по которой мы ехали,
на лугу паслась лошадь — вот и все.
Наши, то есть Посьет и Гошкевич, собрались идти
на гору
посмотреть виды, попытаться, если можно, снять их; доктор тоже ушел, вероятно, искать немцев.
Напротив, маленькая девочка
смотрела совсем мальчишкой: бойко глядела
на нас, бегала, шумела. Сестры сказывали, что она, между прочим, водит любопытных проезжих
на гору показывать Алмаз, каскады и вообще пейзажи.
Когда вы будете
на мысе Доброй Надежды, я вам советую не хлопотать ни о лошадях, ни об экипаже, если вздумаете
посмотреть колонию: просто отправляйтесь с маленьким чемоданчиком в Long-street в Капштате, в контору омнибусов; там справитесь, куда и когда отходят они, и за четвертую часть того, что нам стоило, можете объехать вдвое больше.
Я
смотрел во все стороны в полях и тоже не видал нигде ни хижины, никакого человеческого гнезда
на скале: все фермы,
на которых помещаются только работники, принадлежащие к ним.
Особенно негры и кафры
смотрели открыто, бойко и смело, без запинки отвечали
на вопросы.
Бен с улыбкой
смотрел, как мы молча наслаждались великолепной картиной, поворачиваясь медленно то
на ту, то
на другую сторону.
Мы сели
на стульях,
на дворе, и
смотрели, как обезьяна то влезала
на дерево, то старалась схватить которого-нибудь из бегавших мальчишек или собак.
В ожидании товарищей, я прошелся немного по улице и рассмотрел, что город выстроен весьма правильно и чистота в нем доведена до педантизма.
На улице не увидишь ничего лишнего, брошенного. Канавки, идущие по обеим сторонам улиц, мостики содержатся как будто в каком-нибудь парке. «Скучный город!» — говорил Зеленый с тоской, глядя
на эту чистоту. При постройке города не жалели места: улицы так широки и длинны, что в самом деле, без густого народонаселения, немного скучно
на них
смотреть.
Я думал, что он хочет показать нам весь Паарль, а оказалось, что ему хотелось только
посмотреть, ходит ли еще
на лугу лошадь, которая его так озадачила в первый проезд.
По дороге от Паарля готтентот-мальчишка, ехавший
на вновь вымененной в Паарле лошади, беспрестанно исчезал дорогой в кустах и гонялся за маленькими черепахами. Он поймал две: одну дал в наш карт, а другую ученой партии, но мы и свою сбыли туда же, потому что у нас за ней никто не хотел
смотреть, а она ползала везде, карабкаясь вон из экипажа, и падала.
Здесь пока, до начала горы, растительность была скудная, и дачи, с опаленною кругом травою и тощими кустами,
смотрели жалко. Они с закрытыми своими жалюзи, как будто с закрытыми глазами, жмурились от солнца. Кругом немногие деревья и цветники, неудачная претензия
на сад, делали эту наготу еще разительнее. Только одни исполинские кусты алоэ, вдвое выше человеческого роста, не боялись солнца и далеко раскидывали свои сочные и колючие листья.