Неточные совпадения
Это
от непривычки: если б пароходы существовали несколько тысяч лет, а парусные суда недавно, глаз людской, конечно, находил бы больше поэзии в этом быстром, видимом стремлении судна, на котором не мечется из угла в угол измученная толпа людей, стараясь угодить ветру, а стоит в бездействии, скрестив
руки на груди, человек, с покойным сознанием, что под ногами его сжата сила, равная силе моря, заставляющая служить себе и бурю, и штиль.
Оторвется ли руль: надежда спастись придает изумительное проворство, и делается фальшивый руль. Оказывается ли сильная пробоина, ее затягивают на первый случай просто парусом — и отверстие «засасывается» холстом и не пропускает воду, а между тем десятки
рук изготовляют новые доски, и пробоина заколачивается. Наконец судно отказывается
от битвы, идет ко дну: люди бросаются в шлюпку и на этой скорлупке достигают ближайшего берега, иногда за тысячу миль.
Многие обрадовались бы видеть такой необыкновенный случай: праздничную сторону народа и столицы, но я ждал не того; я видел это у себя; мне улыбался завтрашний, будничный день. Мне хотелось путешествовать не официально, не приехать и «осматривать», а жить и смотреть на все, не насилуя наблюдательности; не задавая себе утомительных уроков осматривать ежедневно, с гидом в
руках, по стольку-то улиц, музеев, зданий, церквей.
От такого путешествия остается в голове хаос улиц, памятников, да и то ненадолго.
Я придерживал одной
рукой шляпу, чтоб ее не сдуло в море, а другую прятал — то за пазуху, то в карманы
от холода.
Вот я думал бежать
от русской зимы и прожить два лета, а приходится, кажется, испытать четыре осени: русскую, которую уже пережил, английскую переживаю, в тропики придем в тамошнюю осень. А бестолочь какая: празднуешь два Рождества, русское и английское, два Новые года, два Крещенья. В английское Рождество была крайняя нужда в работе — своих
рук недоставало: англичане и слышать не хотят о работе в праздник. В наше Рождество англичане пришли, да совестно было заставлять работать своих.
Я писал вам, как я был очарован островом (и вином тоже) Мадеры. Потом, когда она скрылась у нас из вида, я немного разочаровался. Что это за путешествие на Мадеру?
От Испании
рукой подать, всего каких-нибудь миль триста! Это госпиталь Европы.
Англичане, по примеру других своих колоний, освободили черных
от рабства, несмотря на то что это повело за собой вражду голландских фермеров и что земледелие много пострадало тогда, и страдает еще до сих пор,
от уменьшения
рук. До 30 000 черных невольников обработывали землю, но сделать их добровольными земледельцами не удалось: они работают только для удовлетворения крайних своих потребностей и затем уже ничего не делают.
Наконец пора было уходить. Сейоло подал нам
руку и ласково кивнул головой. Я взял у него портрет и отдал жене его, делая ей знак, что оставляю его ей в подарок. Она, по-видимому, была очень довольна, подала мне
руку и с улыбкой кивала нам головой. И ему понравилось это. Он,
от удовольствия, привстал и захохотал. Мы вышли и поблагодарили джентльменов.
Я ушел, оставя его разведываться как знает, и только издали видел, как он, точно медведь среди стаи собак, отбивался
от китайцев, колотя их по протянутым к нему
рукам.
Я слег; чувствую слабость, особенно в
руках и ногах,
от беспрерывных усилий держаться, не упасть.
Я только что проснулся, Фаддеев донес мне, что приезжали голые люди и подали на палке какую-то бумагу. «Что ж это за люди?» — спросил я. «Японец, должно быть», — отвечал он. Японцы остановились саженях в трех
от фрегата и что-то говорили нам, но ближе подъехать не решались; они пятились
от высунувшихся из полупортиков пушек. Мы махали им
руками и платками, чтоб они вошли.
Я опять не мог защититься
от досады, глядя на места, где природа сделала с своей стороны все, чтоб дать человеку случай приложить и свою творческую
руку и наделать чудес, и где человек ничего не сделал.
У всех прочих спина и рукава гладкие: последние, у кисти
руки, широки; все вместе похоже на мантильи наших дам; у него рукава с боков разрезаны, и
от них идут какие-то надставки, вроде маленьких крыльев.
Вчера отвели насильно две их лодки дальше
от фрегата; сам я не видал этого, но, говорят, забавно было смотреть, как они замахали
руками, когда наши катера подошли, приподняли их якорь и оттащили далеко.
Вы только отсторонились
от одного, а другой слегка трогает за плечо, вы пятитесь, но вам торопливо кричит третий — вы отскакиваете, потому что у него в обеих
руках какие-то кишки или длинная, волочащаяся по земле рыба.
Мы шли по полям, засеянным разными овощами. Фермы рассеяны саженях во ста пятидесяти или двухстах друг
от друга. Заглядывали в домы; «Чинь-чинь», — говорили мы жителям: они улыбались и просили войти. Из дверей одной фермы выглянул китаец, седой, в очках с огромными круглыми стеклами, державшихся только на носу. В
руках у него была книга. Отец Аввакум взял у него книгу, снял с его носа очки, надел на свой и стал читать вслух по-китайски, как по-русски. Китаец и рот разинул. Книга была — Конфуций.
Слуга подходил ко всем и протягивал
руку: я думал, что он хочет отбирать пустые чашки, отдал ему три, а он чрез минуту принес мне их опять с теми же кушаньями. Что мне делать? Я подумал, да и принялся опять за похлебку, стал было приниматься вторично за вареную рыбу, но собеседники мои перестали действовать, и я унялся. Хозяевам очень нравилось, что мы едим; старик ласково поглядывал на каждого из нас и
от души смеялся усилиям моего соседа есть палочками.
Переводчики ползали по полу: напрасно я приглашал их в другую комнату, они и
руками и ногами уклонились
от обеда, как
от дела, совершенно невозможного в присутствии grooten herren, важных особ.
После этого церемониймейстер пришел и объявил, что его величество сиогун прислал российскому полномочному подарки и просил принять их. В знак того, что подарки принимаются с уважением, нужно было дотронуться до каждого из них обеими
руками. «Вот подарят редкостей! — думали все, —
от самого сиогуна!» — «Что подарили?» — спрашивали мы шепотом у Посьета, который ходил в залу за подарками. «Ваты», — говорит. «Как ваты?» — «Так, ваты шелковой да шелковой материи». — «Что ж, шелковая материя — это хорошо!»
Ездят они туда не с пустыми
руками, но и не с данью, а с подарками — так сказал нам миссионер, между тем как сами они отрекаются
от дани японцам, а говорят, что они в зависимости
от китайцев.
— Да, сделайте милость, — продолжал переводчик, — насчет женщин тоже… Один американец взял нашу женщину за
руку; у нас так строго на этот счет, что муж, пожалуй, и разведется с нею.
От этого они и бегают
от чужих.
В зале, на полу, перед низенькими, длинными, деревянными скамьями, сидело рядами до шести — или семисот женщин, тагалок,
от пятнадцатилетнего возраста до зрелых лет: у каждой было по круглому, гладкому камню в
руках, а рядом, на полу, лежало по куче листового табаку.
Иногда хозяин побежденного петуха брал его на
руки, доказывал, что он может еще драться, и требовал продолжения боя. Так и случилось, что один побежденный выиграл ставку. Петух его, оправившись
от удара, свалил с ног противника, забил его под загородку и так рассвирепел, что тот уже лежал и едва шевелил крыльями, а он все продолжал бить его и клевом и шпорами.
Одно огромное дерево было опутано лианами и походило на великана, который простирает
руки вверх, как Лаокоон, стараясь освободиться
от сетей, но напрасно.
Когда наша шлюпка направилась
от фрегата к берегу, мы увидели, что из деревни бросилось бежать множество женщин и детей к горам, со всеми признаками боязни. При выходе на берег мужчины толпой старались не подпускать наших к деревне, удерживая за
руки и за полы. Но им написали по-китайски, что женщины могут быть покойны, что русские съехали затем только, чтоб посмотреть берег и погулять. Корейцы уже не мешали ходить, но только старались удалить наших
от деревни.
Они брали нас за
руки и не могли отвести
от них глаз, хотя у самих
руки были слегка смуглы и даже чисты, то есть у высшего класса.
«Тимофей! куда ты? с ума сошел! — кричал я, изнемогая
от усталости, — ведь гора велика, успеешь устать!» Но он махнул
рукой и несся все выше, лошади выбивались из сил и падали, собака и та высунула язык; несся один Тимофей.
Я ехал мимо старинной, полуразрушенной стены и несколька башен: это остатки крепости, уцелевшей
от времен покорения области. Якутск основан пришедшими
от Енисея казаками, лет за двести перед этим, в 1630-х годах. Якуты пробовали нападать на крепость, но напрасно. Возникшие впоследствии между казаками раздоры заставили наше правительство взять этот край в свои
руки, и скоро в Якутск прибыл воевода.
И они позвали его к себе. «Мы у тебя были, теперь ты приди к нам», — сказали они и угощали его обедом, но в своем вкусе, и потому он не ел. В грязном горшке чукчанка сварила оленины, вынимала ее и делила на части
руками — какими — Боже мой! Когда он отказался
от этого блюда, ему предложили другое, самое лакомое: сырые оленьи мозги. «Мы ели у тебя, так уж и ты, как хочешь, а ешь у нас», — говорили они.
Это много отвлекло
рук и капиталов
от Якутска.