Неточные совпадения
Бывало,
не заснешь, если в комнату ворвется большая муха и с буйным жужжаньем носится, толкаясь в потолок и в окна, или заскребет мышонок в углу; бежишь от окна, если от него дует, бранишь дорогу, когда в ней есть ухабы, откажешься ехать на вечер в конец города под предлогом «далеко ехать», боишься пропустить урочный час лечь спать; жалуешься, если от супа пахнет дымом, или жаркое перегорело, или вода
не блестит, как хрусталь…
Я уже успел
побывать с вами в пальмовых лесах, на раздолье океанов,
не выехав из Кронштадта.
У англичан море — их почва: им
не по чем ходить больше. Оттого в английском обществе есть множество женщин, которые
бывали во всех пяти частях света.
«Вот какое различие
бывает во взглядах на один и тот же предмет!» — подумал я в ту минуту, а через месяц, когда, во время починки фрегата в Портсмуте, сдавали порох на сбережение в английское адмиралтейство, ужасно роптал, что огня
не дают и что покурить нельзя.
Туманы
бывают если
не каждый день, то через день непременно; можно бы, пожалуй, нажить сплин; но они
не русские, а я
не англичанин: что же мне терпеть в чужом пиру похмелье?
Кажется, женщины в Англии — единственный предмет, который пощадило практическое направление. Они властвуют здесь и, если и
бывают предметом спекуляций, как, например, мистрис Домби, то
не более, как в других местах.
Ему надо
побывать в банке, потом в трех городах, поспеть на биржу,
не опоздать в заседание парламента.
В Индейских морях
бывают, правда, ураганы, но
бывают, следовательно могут и
не быть, а противные ветры у Горна непременно будут.
Он был почти везде, а где
не был, так
не печалится, если
не удастся
побывать.
Я дышал,
бывало, воздухом нагорного берега Волги и думал, что нигде лучшего
не может быть.
Хороша зима! А кто ж это порхает по кустам, поет?
Не наши ли летние гостьи? А там какие это цветы выглядывают из-за забора?
Бывают же такие зимы на свете!
В комнатах пахло сыростью: видно, в них
не часто
бывали путешественники.
Точно как в детстве
бывало, когда еще нервы
не окрепли: печь кажется в темноте мертвецом, висящее всегда в углу платье — небывалым явлением.
Все равно: я хочу только сказать вам несколько слов о Гонконге, и то единственно по обещанию говорить о каждом месте, в котором
побываем, а собственно о Гонконге сказать нечего, или если уже говорить как следует, то надо написать целый торговый или политический трактат, а это
не мое дело: помните уговор — что писать!
К нам
не выехало ни одной лодки, как это всегда
бывает в жилых местах; на берегу
не видно было ни одного человека; только около самого берега, как будто в белых бурунах, мелькнули два огня и исчезли.
В перспективе
не теплее: в Шанхае
бывают морозы, несмотря на то что он лежит под 31 градусом северной широты.
Наши, однако,
не унывают, ездят на скалы гулять. Вчера даже с корвета поехали на берег пить чай на траве, как,
бывало, в России, в березовой роще. Только они взяли с собой туда дров и воды: там нету.
Не правда ли, есть маленькая натяжка в этом сельском удовольствии?
Я все время поминал вас, мой задумчивый артист: войдешь,
бывало, утром к вам в мастерскую, откроешь вас где-нибудь за рамками, перед полотном, подкрадешься так, что вы, углубившись в вашу творческую мечту,
не заметите, и смотришь, как вы набрасываете очерк, сначала легкий, бледный, туманный; все мешается в одном свете: деревья с водой, земля с небом… Придешь потом через несколько дней — и эти бледные очерки обратились уже в определительные образы: берега дышат жизнью, все ярко и ясно…
Француженка, в виде украшения, прибавила к этим практическим сведениям, что в Маниле всего человек шесть французов да очень мало американских и английских негоциантов, а то все испанцы; что они все спят да едят; что сама она католичка, но терпит и другие религии, даже лютеранскую, и что хотела бы очень
побывать в испанских монастырях, но туда женщин
не пускают, — и при этом вздохнула из глубины души.
— «Есть один магазин казенный, да там
не всегда
бывают сигары… надо на фабрике…» — «Это из рук вон! ведь на фабрику попасть нельзя?» — «Трудно».
Вдруг послышались пушечные выстрелы. Это суда на рейде салютуют в честь новорожденной принцессы. Мы поблагодарили епископа и простились с ним. Он проводил нас на крыльцо и сказал, что непременно
побывает на рейде. «
Не хотите ли к испанскому епископу?» — спросил миссионер; но был уже час утра, и мы отложили до другого дня.
Нагасаки на этот раз смотрели как-то печально. Зелень на холмах бледная, на деревьях тощая, да и холодно, нужды нет, что апрель, холоднее, нежели в это время
бывает даже у нас, на севере. Мы начинаем гулять в легких пальто, а здесь еще зимний воздух, и Кичибе вчера сказал, что теплее будет
не раньше как через месяц.
Первое движение у них, когда их о чем-нибудь спросишь,
не сказать, второе — солгать, как у Талейрана, который
не советовал следовать первому движению сердца, потому что оно иногда
бывает хорошо.
Что это за край; где мы? сам
не знаю, да и никто
не знает: кто тут
бывал и кто пойдет в эту дичь и глушь?
И горизонт уж
не казался нам дальним и безбрежным, как,
бывало, на различных океанах, хотя дугообразная поверхность земли и здесь закрывала даль и, кроме воды и неба, ничего
не было видно.
П. А. Тихменев, взявшийся заведовать и на суше нашим хозяйством, то и дело ходит в пакгауз и всякий раз воротится то с окороком, то с сыром, поминутно просит денег и рассказывает каждый день раза три, что мы будем есть, и даже — чего
не будем. «Нет, уж курочки и в глаза
не увидите, — говорит он со вздохом, — котлет и рису, как
бывало на фрегате, тоже
не будет. Ах, вот забыл: нет ли чего сладкого в здешних пакгаузах? Сбегаю поскорей; черносливу или изюму: компот можно есть». Схватит фуражку и побежит опять.
Не веришь, что едешь по Якутской области, куда,
бывало, ворон костей
не занашивал, — так оживлены поля хлебами, ячменем, и даже мы видели вершок пшеницы, но ржи нет.
— «Теперь здесь мехов никаких
не найдете…» — заметили мне. «В Якутске
не найду мехов!» — «
Не найдете; вот если б летом изволили пожаловать, тогда дивно
бывает мехов: тогда бы славный купили, какой угодно, и дешево».
«Ну а меховое одеяло зачем?» — спросил я. «На Лене почти всегда
бывает хиус…» — «Что это такое хиус?» — «Это ветер, который метет снег; а ветер при морозе — беда:
не спасут никакие панталоны; надо одеяло…» — «С кульком, чтоб ноги прятать», — прибавил другой. «Только все летом!» — повторяют все. «Ах, если б летом пожаловали, тогда-то бы мехов у нас!..»
Меня даже зло взяло. Я
не знал, как быть. «Надо послать к одному старику, — посоветовали мне, — он,
бывало, принашивал меха в лавки, да вот что-то
не видать…» — «Нет,
не извольте посылать», — сказал другой. «Отчего же, если у него есть? я пошлю». — «Нет, он теперь употребляет…» — «Что употребляет?» — «Да, вино-с. Дрянной старичишка! А нынче и отемнел совсем». — «Отемнел?» — повторил я. «Ослеп», — добавил он.
«Где же вы
бывали?» — спрашивал я одного из них. «В разных местах, — сказал он, — и к северу, и к югу, за тысячу верст, за полторы, за три». — «Кто ж живет в тех местах, например к северу?» — «
Не живет никто, а кочуют якуты, тунгусы, чукчи. Ездят по этим дорогам верхом, большею частью на одних и тех же лошадях или на оленях. По колымскому и другим пустынным трактам есть, пожалуй, и станции, но какие расстояния между ними: верст по четыреста, небольшие — всего по двести верст!»
Что вы удивляетесь? — прибавил он, — ведь я
не первый: там, верно, кто-нибудь
бывал: в Сибири нет места, где бы
не были русские».
Но
не на море только, а вообще в жизни, на всяком шагу, грозят нам опасности, часто, к спокойствию нашему,
не замечаемые. Зато, как будто для уравновешения хорошего с дурным, всюду рассеяно много «страшных» минут, где воображение подозревает опасность, которой нет. На море в этом отношении много клеплют напрасно, благодаря «страшным», в глазах непривычных людей, минутам. И я
бывал в числе последних, пока
не был на море.
Бывает у моряка и тяжело, и страшно на душе, и он нередко, под влиянием таких минут, решается про себя —
не ходить больше в море, лишь только доберется до берега.
— И что? — допытывался я уже на другой день на рейде, ибо там, за рифами, опять ни к кому приступу
не было: так все озабочены. Да почему-то и неловко было спрашивать, как
бывает неловко заговаривать, где есть трудный больной в доме, о том, выздоровеет он или умрет?
После смешно было вспоминать, как, при каждом ударе и треске, все мы проворно переходили одни на место других на палубе. «Страшновато было!» — как говорил,
бывало, я в подобных случаях спутникам. Впрочем, все это продолжалось, может быть, часа два, пока
не начался опять прилив, подбавивший воды, и мы снялись и пошли дальше.
Кажется, я смело могу поручиться за всех моих товарищей плавания, что ни у кого из них
не было с этою прекрасною личностью ни одной неприятной, даже досадной, минуты… А если
бывали, то вот какого комического свойства. Например, помню, однажды, гуляя со мной на шканцах, он вдруг… плюнул на палубу. Ужас!
Но никогда гибель корабля
не имела такой грандиозной обстановки, как гибель «Дианы», где великолепный спектакль был устроен самой природой.
Не раз на судах
бывали ощущаемы колебания моря от землетрясения, — но, сколько помнится, больших судов от этого
не погибало.
Неточные совпадения
Купцы. Ей-богу! такого никто
не запомнит городничего. Так все и припрятываешь в лавке, когда его завидишь. То есть,
не то уж говоря, чтоб какую деликатность, всякую дрянь берет: чернослив такой, что лет уже по семи лежит в бочке, что у меня сиделец
не будет есть, а он целую горсть туда запустит. Именины его
бывают на Антона, и уж, кажись, всего нанесешь, ни в чем
не нуждается; нет, ему еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? и на Онуфрия несешь.
Осип, слуга, таков, как обыкновенно
бывают слуги несколько пожилых лет. Говорит сурьёзно, смотрит несколько вниз, резонер и любит себе самому читать нравоучения для своего барина. Голос его всегда почти ровен, в разговоре с барином принимает суровое, отрывистое и несколько даже грубое выражение. Он умнее своего барина и потому скорее догадывается, но
не любит много говорить и молча плут. Костюм его — серый или синий поношенный сюртук.
Городничий. Ну, а что из того, что вы берете взятки борзыми щенками? Зато вы в бога
не веруете; вы в церковь никогда
не ходите; а я, по крайней мере, в вере тверд и каждое воскресенье
бываю в церкви. А вы… О, я знаю вас: вы если начнете говорить о сотворении мира, просто волосы дыбом поднимаются.
— А счастье наше — в хлебушке: // Я дома в Белоруссии // С мякиною, с кострикою // Ячменный хлеб жевал; //
Бывало, вопишь голосом, // Как роженица корчишься, // Как схватит животы. // А ныне, милость Божия! — // Досыта у Губонина // Дают ржаного хлебушка, // Жую —
не нажуюсь! —
У батюшки, у матушки // С Филиппом
побывала я, // За дело принялась. // Три года, так считаю я, // Неделя за неделею, // Одним порядком шли, // Что год, то дети: некогда // Ни думать, ни печалиться, // Дай Бог с работой справиться // Да лоб перекрестить. // Поешь — когда останется // От старших да от деточек, // Уснешь — когда больна… // А на четвертый новое // Подкралось горе лютое — // К кому оно привяжется, // До смерти
не избыть!