Неточные совпадения
На эти случаи, кажется, есть особые глаза и
уши, зорче и острее обыкновенных, или как будто человек не только глазами и
ушами, но легкими и порами вбирает в себя впечатления, напитывается ими, как воздухом.
Я сошел в сени. Малаец Ричард, подняв колокол, с большой стакан величиной, вровень с своим
ухом и зажмурив глаза, звонил изо всей мочи
на все этажи и нумера, сзывая путешественников к обеду. Потом вдруг перестал, открыл глаза, поставил колокол
на круглый стол в сенях и побежал в столовую.
Вы только намереваетесь сказать ему слово, он открывает глаза, как будто ожидая услышать что-нибудь чрезвычайно важное; и когда начнете говорить, он поворачивает голову немного в сторону, а одно
ухо к вам; лицо все, особенно лоб, собирается у него в складки, губы кривятся
на сторону, глаза устремляются к потолку.
Я повернулся
на другой бок — над
ухом раздался дуэт и потом трио, а там все смолкло и вдруг — укушение в лоб, не то в щеку.
И козел, и козы, заметив нас, оставались в нерешимости. Козел стоял как окаменелый, вполуоборот; закинув немного рога
на спину и навострив
уши, глядел
на нас. «Как бы поближе подъехать и не испугать их?» — сказали мы.
Как навастривали они
уши, когда раздавался какой-нибудь шум
на палубе: их пугало, когда вдруг люди побегут по вантам или потянут какую-нибудь снасть и затопают. Они ехали с нами, а лодка их с гребцами шла у нас
на бакштове.
Баниосы тоже, за исключением некоторых, Бабы-Городзаймона, Самбро, не лучше: один скажет свой вопрос или ответ и потом сонно зевает по сторонам, пока переводчик передает. Разве ученье, внезапный шум
на палубе или что-нибудь подобное разбудит их внимание: они вытаращат глаза, навострят
уши, а потом опять впадают в апатию. И музыка перестала шевелить их. Нет оживленного взгляда, смелого выражения, живого любопытства, бойкости — всего, чем так сознательно владеет европеец.
Они видны несколько правее от
Ушей, если идти из Японии, как будто
на втором плане картины.
Тут цирюльник, с небольшим деревянным шкапчиком, где лежат инструменты его ремесла, раскинул свою лавочку, поставил скамью, а
на ней расположился другой китаец и сладострастно жмурится, как кот, в то время как цирюльник бреет ему голову, лицо, чистит
уши, дергает волосы и т. п.
Я хотя и старался пройти мимо искушения, закрыв глаза и
уши, однако купил этих пустяков долларов
на десять.
В предместье мы опять очутились в чаду китайской городской жизни; опять охватили нас разные запахи, в
ушах раздавались крики разносчиков, трещанье и шипенье кухни, хлопанье
на бумагопрядильнях. Ах, какая духота! вон, вон, скорей
на чистоту, мимо интересных сцен! Однако ж я успел заметить, что у одной лавки купец, со всеми признаками неги, сидел
на улице, зажмурив глаза, а жена чесала ему седую косу. Другие у лавок ели, брились.
Наш знакомый, Овосава Бунго-но, недавно еще с таким достоинством и гордостью принявший нас, перешел
на второй план, он лицом приходился прямо в
ухо старику и стоял, потупя взгляд, не поворачиваясь ни направо, ни налево.
Вероятно, они заметили, по нашим гримасам, что непривычным
ушам неловко от этого стука, и приударили что было сил; большая часть едва удерживала смех, видя, что вместе с усиленным стуком усилились и страдальческие гримасы
на наших лицах.
У нас
на суда взяли несколько манильских снастей; при постановке парусов от них раздавалась такая музыка, что все зажимали
уши: точно тысяча саней скрипели по морозу.
Вечером, идучи к адмиралу пить чай, я остановился над люком общей каюты посмотреть, с чем это большая сковорода стоит
на столе. «Не хотите ли попробовать жареной акулы?» — спросили сидевшие за столом. «Нет». — «Ну так
ухи из нее?» — «Вы шутите, — сказал я, — разве она годится?» — «Отлично!» — отвечали некоторые. Но я после узнал, что те именно и не дотрогивались до «отличного» блюда, которые хвалили его.
Но путешествие идет к концу: чувствую потребность от дальнего плавания полечиться — берегом. Еще несколько времени, неделя-другая, — и я ступлю
на отечественный берег. Dahin! dahin! Но с вами увижусь нескоро: мне лежит путь через Сибирь, путь широкий, безопасный, удобный, но долгий, долгий! И притом Сибирь гостеприимна, Сибирь замечательна: можно ли проехать ее
на курьерских, зажмуря глаза и
уши? Предвижу, что мне придется писать вам не один раз и оттуда.
Потом принялся с тою же медленностью надевать ночной костюм: сначала
уши заткнул ватой и подвязал платком, а другим платком завязал всю голову, затем надел
на шею шарф.
Якуты стригутся, как мы, оставляя сзади за
ушами две тонкие пряди длинных волос, — вероятно, последний, отдаленный намек
на свои родственные связи с той тесной толпой народа, которая из Средней Азии разбрелась до берегов Восточного океана.
Они уныло стоят в упряжи, привязанные к пустым саням или бочке, преграждающей им самовольную отлучку со двора; но едва проезжие начнут садиться, они навострят
уши, ямщики обступят их кругом, по двое держат каждую лошадь, пока ямщик садится
на козлы.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему
на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Неточные совпадения
И вот по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, // И восклицанья, и хлеб-соль. // «Как Таня выросла! Давно ль // Я, кажется, тебя крестила? // А я так
на руки брала! // А я так за
уши драла! // А я так пряником кормила!» // И хором бабушки твердят: // «Как наши годы-то летят!»
Повсюду
на треногах варили рыбаки
уху, все из ершей да из животрепещущей рыбы.
— Врешь, врешь, и не воображал чесать; я думаю, дурак, еще своих напустил. Вот посмотри-ка, Чичиков, посмотри, какие
уши, на-ка пощупай рукою.
Потом показались трубки — деревянные, глиняные, пенковые, обкуренные и необкуренные, обтянутые замшею и необтянутые, чубук с янтарным мундштуком, недавно выигранный, кисет, вышитый какою-то графинею, где-то
на почтовой станции влюбившеюся в него по
уши, у которой ручки, по словам его, были самой субдительной сюперфлю, [Суперфлю — (от фр. superflu) — рохля, кисляй.
Но господа средней руки, что
на одной станции потребуют ветчины,
на другой поросенка,
на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни в чем не бывало садятся за стол в какое хочешь время, и стерляжья
уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, [Сомовий плёс — «хвост у сома, весь из жира».