В «отдыхальне» подали чай, на который просили обратить особенное внимание. Это толченый чай самого высокого сорта: он родился на одной горе, о которой подробно говорит Кемпфер. Часть этого чая идет собственно для употребления двора сиогуна и микадо, а часть, пониже сорт, для высших лиц. Его толкут в порошок, кладут в чашку с кипятком — и чай готов. Чай превосходный, крепкий и ароматический, но нам он показался не совсем вкусен, потому что был без сахара. Мы, однако ж, превознесли его
до небес.
Неточные совпадения
— Севилья, caballeros с гитарами и шпагами, женщины, балконы, лимоны и померанцы. Dahin бы, в Гренаду куда-нибудь, где так умно и изящно путешествовал эпикуреец Боткин, умевший вытянуть
до капли всю сладость испанского
неба и воздуха, женщин и апельсинов, — пожить бы там, полежать под олеандрами, тополями, сочетать русскую лень с испанскою и посмотреть, что из этого выйдет».
Дойдут ли когда-нибудь
до вас эти строки, которые пишу, точно под шум столетней дубравы, хотя под южным, но еще серым
небом, пишу в теплом байковом пальто?
Далеко, кажется, уехал я, но чую еще север смущенной душой;
до меня еще доносится дыхание его зимы, вижу его колорит на воде и
небе.
Звезды искрятся сильно, дерзко и как будто спешат пользоваться промежутком от солнца
до луны; их прибывает все больше и больше, они проступают сквозь
небо.
Хлынул по морю и по
небу ее пронзительный свет; она усмирила дерзкое сверканье звезд и воцарилась кротко и величаво
до утра.
Жар несносный; движения никакого, ни в воздухе, ни на море. Море — как зеркало, как ртуть: ни малейшей ряби. Вид пролива и обоих берегов поразителен под лучами утреннего солнца. Какие мягкие, нежащие глаз цвета
небес и воды! Как ослепительно ярко блещет солнце и разнообразно играет лучами в воде! В ином месте пучина кипит золотом, там как будто горит масса раскаленных угольев: нельзя смотреть; а подальше, кругом
до горизонта, распростерлась лазурная гладь. Глаз глубоко проникает в прозрачные воды.
Скоро яркий пурпурный блеск уступил мягким, нежным тонам, и мы еще не доехали
до города, как
небо, лес — все стало другое.
От островов Бонинсима
до Японии — не путешествие, а прогулка, особенно в августе: это лучшее время года в тех местах.
Небо и море спорят друг с другом, кто лучше, кто тише, кто синее, — словом, кто более понравится путешественнику. Мы в пять дней прошли 850 миль. Наше судно, как старшее, давало сигналы другим трем и одно из них вело на буксире. Таща его на двух канатах, мы могли видеться с бывшими там товарищами; иногда перемолвим и слово, написанное на большой доске складными буквами.
А свежо: зима в полном разгаре, всего шесть градусов тепла.
Небо ясно; ночи светлые; вода сильно искрится. Вообще, судя по тому, что мы
до сих пор испытали, можно заключить, что Нагасаки — один из благословенных уголков мира по климату. Ровная погода: когда ветер с севера — ясно и свежо, с юга — наносит дождь. Но мы видели больше ясного времени.
Станция называется Маймакан. От нее двадцать две версты
до станции Иктенда. Сейчас едем. На горах не оттаял вчерашний снег; ветер дует осенний;
небо скучное, мрачное; речка потеряла веселый вид и опечалилась, как печалится вдруг резвое и милое дитя. Пошли опять то горы, то просеки, острова и долины.
До Иктенды проехали в темноте, лежа в каюте, со свечкой, и ничего не видали. От холода коченели ноги.
Гости под конец обнимались,
до небес превозносили вкус хозяина и потом сели за карты. Мухояров кланялся и благодарил, говоря, что он, для счастья угостить дорогих гостей, не пожалел третного будто бы жалованья.
Кити называла ему те знакомые и незнакомые лица, которые они встречали. У самого входа в сад они встретили слепую М-mе Berthe с проводницей, и князь порадовался на умиленное выражение старой Француженки, когда она услыхала голос Кити. Она тотчас с французским излишеством любезности заговорила с ним, хваля его зa то, что у него такая прекрасная дочь, и в глаза превознося
до небес Кити и называя ее сокровищем, перлом и ангелом-утешителем.
При этом, однако, волны мирового океана, сколь бы высоко ни вздымались они, не могут всплеснуться
до неба, коснуться Абсолютного, если само Оно не воздвигнет лестницы Иаковлей, соединяющей небо и землю.
После вышел рыбак старенький, // Поклонился во все стороны, // Молвил слово решенное: // — А вы дайте-ко, люди добрые, // В праву руку мне булатный нож, // Я воскину его
до неба, // Пусть падет, чья вина — найдет!
Неточные совпадения
Друзья мои, что ж толку в этом? // Быть может, волею
небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь
до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
И сколько раз уже наведенные нисходившим с
небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться
до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога?
Еще солнце не дошло
до половины
неба, как все запорожцы собрались в круги.
По
небу, изголуба-темному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался
до щек.
Молиться в ночь морозную // Под звездным
небом Божиим // Люблю я с той поры. // Беда пристигнет — вспомните // И женам посоветуйте: // Усердней не помолишься // Нигде и никогда. // Чем больше я молилася, // Тем легче становилося, // И силы прибавлялося, // Чем чаще я касалася //
До белой, снежной скатерти // Горящей головой…