Неточные совпадения
Мы через рейд отправились в город, гоняясь по дороге с какой-то английской яхтой, которая
ложилась то на правый, то на левый галс, грациозно описывая круги. Но и наши матросы молодцы: в белых рубашках, с синими каймами по воротникам, в белых же фуражках, с расстегнутой грудью, они при слове «Навались!
дай ход!» разом вытягивали мускулистые руки, все шесть голов падали на весла, и, как львы, дерущие когтями землю, раздирали веслами упругую влагу.
На черной
дали легла уже трепетная снежная белизна; пена блестела, и багровый разрыв, вспыхнув средь золотой нити, бросил по океану, к ногам Ассоль, алую рябь.
Злой холоп! // Окончишь ли допрос нелепый? // Повремени:
дай лечь мне в гроб, // Тогда ступай себе с Мазепой // Мое наследие считать // Окровавленными перстами, // Мои подвалы разрывать, // Рубить и жечь сады с домами. // С собой возьмите дочь мою; // Она сама вам всё расскажет, // Сама все клады вам укажет; // Но ради господа молю, // Теперь оставь меня в покое.
Впрочем, быть с нею наедине в это время нам мало удавалось, даже менее, чем поутру: Александра Ивановна или Миницкие, если не были заняты, приходили к нам в кабинет;
дамы ложились на большую двуспальную кровать, Миницкий садился на диван — и начинались одушевленные и откровенные разговоры, так что нас с сестрицей нередко усылали в столовую или детскую.
— Ничего, дышит спокойно и спит. Авось, ничего не будет худого.
Давай ложиться спать, Помада. Ложись ты на лавке, а я здесь на столе прилягу, — также шепотом проговорил доктор.
Неточные совпадения
И сердцем далеко носилась // Татьяна, смотря на луну… // Вдруг мысль в уме ее родилась… // «Поди, оставь меня одну. //
Дай, няня, мне перо, бумагу // Да стол подвинь; я скоро
лягу; // Прости». И вот она одна. // Всё тихо. Светит ей луна. // Облокотясь, Татьяна пишет. // И всё Евгений на уме, // И в необдуманном письме // Любовь невинной девы дышит. // Письмо готово, сложено… // Татьяна! для кого ж оно?
И бегу, этта, я за ним, а сам кричу благим матом; а как с лестницы в подворотню выходить — набежал я с размаху на дворника и на господ, а сколько было с ним господ, не упомню, а дворник за то меня обругал, а другой дворник тоже обругал, и дворникова баба вышла, тоже нас обругала, и господин один в подворотню входил, с
дамою, и тоже нас обругал, потому мы с Митькой поперек места
легли: я Митьку за волосы схватил и повалил и стал тузить, а Митька тоже, из-под меня, за волосы меня ухватил и стал тузить, а делали мы то не по злобе, а по всей то есь любови, играючи.
Ну, Сонюшка, тебе покой я
дам: // Бывают странны сны, а наяву страннее; // Искала ты себе травы, // На друга набрела скорее; // Повыкинь вздор из головы; // Где чудеса, там мало складу. — // Поди-ка,
ляг, усни опять.
— Вот день-то и прошел, и слава Богу! — говорили обломовцы,
ложась в постель, кряхтя и осеняя себя крестным знамением. — Прожили благополучно;
дай Бог и завтра так! Слава тебе, Господи! Слава тебе, Господи!
Говор народа, топот лошадей и телег, веселый свист перепелов, жужжание насекомых, которые неподвижными стаями вились в воздухе, запах полыни, соломы и лошадиного пота, тысячи различных цветов и теней, которые разливало палящее солнце по светло-желтому жнивью, синей
дали леса и бело-лиловым облакам, белые паутины, которые носились в воздухе или
ложились по жнивью, — все это я видел, слышал и чувствовал.