Неточные совпадения
И вот морская даль, под этими синими и ясными
небесами, оглашается звуками русской песни, исполненной неистового веселья,
Бог знает от каких радостей, и сопровождаемой исступленной пляской, или послышатся столь известные вам, хватающие за сердце стоны и вопли от каких-то старинных, исторических, давно забытых страданий.
Берите же, любезный друг, свою лиру, свою палитру, свой роскошный, как эти
небеса, язык, язык
богов, которым только и можно говорить о здешней природе, и спешите сюда, — а я винюсь в своем бессилии и умолкаю!
Я бросился наверх, вскочил на пушку, смотрю: близко, в полуверсте, мчится на нас — в самом деле «
бог знает что»: черный крутящийся столп с дымом, похожий, пожалуй, и на пароход; но с
неба, из облака, тянется к нему какая-то темная узкая полоса, будто рукав; все ближе, ближе.
Прощайте, роскошные, влажные берега: дай
Бог никогда не возвращаться под ваши деревья, под жгучее
небо и на болотистые пары! Довольно взглянуть один раз: жарко и как раз лихорадку схватишь!
Под этим
небом, в этом воздухе носятся фантастические призраки; под крыльями таких ночей только снятся жаркие сны и необузданные поэтические грезы о нисхождении Брамы на землю, о жаркой любви
богов к смертным — все эти страстные образы, в которых воплотилось чудовищное плодородие здешней природы.
В этом учении Платон поразительно приближается к повествованию Ветхого и Нового Завета о том, что «в начале (т. е. в мире умопостигаемом, софийном) сотворил
Бог небо и землю», и в начале же «было Слово, и Слово было к Богу, Бог был Слово» [Быт.
Неточные совпадения
И начинает понемногу // Моя Татьяна понимать // Теперь яснее — слава
Богу — // Того, по ком она вздыхать // Осуждена судьбою властной: // Чудак печальный и опасный, // Созданье ада иль
небес, // Сей ангел, сей надменный бес, // Что ж он? Ужели подражанье, // Ничтожный призрак, иль еще // Москвич в Гарольдовом плаще, // Чужих причуд истолкованье, // Слов модных полный лексикон?.. // Уж не пародия ли он?
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил
Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным
небом.
— Упокой, господи, ее душу! — воскликнула Пульхерия Александровна, — вечно, вечно за нее
бога буду молить! Ну что бы с нами было теперь, Дуня, без этих трех тысяч! Господи, точно с
неба упали! Ах, Родя, ведь у нас утром всего три целковых за душой оставалось, и мы с Дунечкой только и рассчитывали, как бы часы где-нибудь поскорей заложить, чтобы не брать только у этого, пока сам не догадается.
Народ в городе голодный; стало быть, все съест духом, да и коням тоже сена… уж я не знаю, разве с
неба кинет им на вилы какой-нибудь их святой… только про это еще
Бог знает; а ксендзы-то их горазды на одни слова.
— Жизнь — долг, обязанность, следовательно, любовь — тоже долг: мне как будто
Бог послал ее, — досказала она, подняв глаза к
небу, — и велел любить.