Неточные совпадения
— Как, дядюшка, разве дружба и
любовь — эти священные и высокие чувства, упавшие как будто ненарочно
с неба в земную грязь…
— Это какая-то деревянная жизнь! — сказал в сильном волнении Александр, — прозябание, а не жизнь! прозябать без вдохновенья, без слез, без жизни, без
любви… […без вдохновенья, без слез, без жизни, без
любви — из стихотворения А.
С. Пушкина «К***» («Я помню чудное мгновенье», 1825).]
— Пиши, пиши: «Но мы начинаем привыкать друг к другу. Он даже говорит, что можно и совсем обойтись без
любви. Он не сидит со мной, обнявшись,
с утра до вечера, потому что это вовсе не нужно, да ему и некогда». «Враг искренних излияний», — это можно оставить: это хорошо. Написал?
Любви и дружбе тоже верит, только не думает, что они упали
с неба в грязь, а полагает, что они созданы вместе
с людьми и для людей, что их так и надобно понимать и вообще рассматривать вещи пристально,
с их настоящей стороны, а не заноситься бог знает куда.
О
любви он того же мнения,
с небольшими оттенками: не верит в неизменную и вечную
любовь, как не верит в домовых — и нам не советует верить.
— Ты будешь любить, как и другие, ни глубже, ни сильнее; будешь также сдергивать и покрывало
с тайн… но только ты будешь верить в вечность и неизменность
любви, да об одном этом и думать, а вот это-то и глупо: сам себе готовишь горя более, нежели сколько бы его должно быть.
Он или бросает на нее взоры оскорбительных желаний, или холодно осматривает ее
с головы до ног, а сам думает, кажется: «Хороша ты, да, чай,
с блажью в голове:
любовь да розы, — я уйму эту дурь, это — глупости! у меня полно вздыхать да мечтать, а веди себя пристойно», или еще хуже — мечтает об ее имении.
— Знаю, знаю! Порядочный человек не сомневается в искренности клятвы, когда дает ее женщине, а потом изменит или охладеет, и сам не знает как. Это делается не
с намерением, и тут никакой гнусности нет, некого винить: природа вечно любить не позволила. И верующие в вечную и неизменную
любовь делают то же самое, что и неверующие, только не замечают или не хотят сознаться; мы, дескать, выше этого, не люди, а ангелы — глупость!
Александр
с замирающим сердцем наклонился к ней. Она почувствовала горячее дыхание на щеке, вздрогнула, обернулась и — не отступила в благородном негодовании, не вскрикнула! — она не в силах была притвориться и отступить: обаяние
любви заставило молчать рассудок, и когда Александр прильнул губами к ее губам, она отвечала на поцелуй, хотя слабо, чуть внятно.
«Нет, — говорил он сам
с собой, — нет, этого быть не может! дядя не знал такого счастья, оттого он так строг и недоверчив к людям. Бедный! мне жаль его холодного, черствого сердца: оно не знало упоения
любви, вот отчего это желчное гонение на жизнь. Бог его простит! Если б он видел мое блаженство, и он не наложил бы на него руки, не оскорбил бы нечистым сомнением. Мне жаль его…»
— Какое горе? Дома у тебя все обстоит благополучно: это я знаю из писем, которыми матушка твоя угощает меня ежемесячно; в службе уж ничего не может быть хуже того, что было; подчиненного на шею посадили: это последнее дело. Ты говоришь, что ты здоров, денег не потерял, не проиграл… вот что важно, а
с прочим со всем легко справиться; там следует вздор,
любовь, я думаю…
— Ну так воля твоя, — он решит в его пользу. Граф, говорят, в пятнадцати шагах пулю в пулю так и сажает, а для тебя, как нарочно, и промахнется! Положим даже, что суд божий и попустил бы такую неловкость и несправедливость: ты бы как-нибудь ненарочно и убил его — что ж толку? разве ты этим воротил бы
любовь красавицы? Нет, она бы тебя возненавидела, да притом тебя бы отдали в солдаты… А главное, ты бы на другой же день стал рвать на себе волосы
с отчаяния и тотчас охладел бы к своей возлюбленной…
Иным
любовь удалась
с первого раза, вот они и кричат, что можно любить только однажды.
Ну, так вот видишь ли:
с одной стороны, возьми кровь в жилах — это материальное,
с другой — самолюбие, привычку — это духовное; вот тебе и
любовь!
— Любовные дела! — сказал Александр, качая
с презрением головой, — но разве лестна и прочна
любовь, внушенная хитростью?
— А разве от нее зависело полюбить графа? Сам же твердил, что не надо стеснять порывов чувства, а как дело дошло до самого, так зачем полюбила! Зачем такой-то умер, такая-то
с ума сошла? — как отвечать на такие вопросы?
Любовь должна же кончиться когда-нибудь: она не может продолжаться век.
— Нет, мы
с вами никогда не сойдемся, — печально произнес Александр, — ваш взгляд на жизнь не успокаивает, а отталкивает меня от нее. Мне грустно, на душу веет холод. До сих пор
любовь спасала меня от этого холода; ее нет — и в сердце теперь тоска; мне страшно, скучно…
— О, не говорите мне, ma tante, — возражал он, — я не хочу позорить святого имени
любви, называя так наши отношения
с этой…
— Дядюшка твердит, что я должен быть благодарен Наденьке, — продолжал он, — за что? чем ознаменована эта
любовь? всё пошлости, всё общие места. Было ли какое-нибудь явление, которое бы выходило из обыкновенного круга ежедневных дрязгов? Видно ли было в этой
любви сколько-нибудь героизма и самоотвержения? Нет, она все почти делала
с ведома матери! отступила ли для меня хоть раз от условий света, от долга? — никогда! И это
любовь!!! Девушка — и не умела влить поэзии в это чувство!
— Для меня, — продолжал он
с блистающими глазами, — она должна жертвовать всем: презренными выгодами, расчетами, свергнуть
с себя деспотическое иго матери, мужа, бежать, если нужно, на край света, сносить энергически все лишения, наконец, презреть самую смерть — вот
любовь! а эта…
С ней обрели б уста мои
Язык Петрарки и
любви…
Лизавета Александровна вдруг покраснела. Она не могла внутренно не согласиться
с племянником, что чувство без всякого проявления как-то подозрительно, что, может быть, его и нет, что если б было, оно бы прорвалось наружу, что, кроме самой
любви, обстановка ее заключает в себе неизъяснимую прелесть.
Лизавета Александровна вынесла только то грустное заключение, что не она и не
любовь к ней были единственною целью его рвения и усилий. Он трудился и до женитьбы, еще не зная своей жены. О
любви он ей никогда не говорил и у ней не спрашивал; на ее вопросы об этом отделывался шуткой, остротой или дремотой. Вскоре после знакомства
с ней он заговорил о свадьбе, как будто давая знать, что
любовь тут сама собою разумеется и что о ней толковать много нечего…
Она пробовала возбудить в нем ревность, думая, что тогда
любовь непременно выскажется… Ничего не бывало. Чуть он заметит, что она отличает в обществе какого-нибудь молодого человека, он спешит пригласить его к себе, обласкает, сам не нахвалится его достоинствами и не боится оставлять его наедине
с женой.
— Да что
с ним еще? Опять изменили в
любви, что ли?
— Теперь уж жертвы не потребую — не беспокойтесь. Я благодаря людям низошел до жалкого понятия и о дружбе, как о
любви… Вот я всегда носил
с собой эти строки, которые казались мне вернейшим определением этих двух чувств, как я их понимал и как они должны быть, а теперь вижу, что это ложь, клевета на людей или жалкое незнание их сердца… Люди не способны к таким чувствам. Прочь — это коварные слова!..
— Вот как два новейших французских романиста определяют истинную дружбу и
любовь, и я согласился
с ними, думал, что встречу в жизни такие существа и найду в них… да что!
— Измена в
любви, какое-то грубое, холодное забвение в дружбе… Да и вообще противно, гадко смотреть на людей, жить
с ними! Все их мысли, слова, дела — все зиждется на песке. Сегодня бегут к одной цели, спешат, сбивают друг друга
с ног, делают подлости, льстят, унижаются, строят козни, а завтра — и забыли о вчерашнем и бегут за другим. Сегодня восхищаются одним, завтра ругают; сегодня горячи, нежны, завтра холодны… нет! как посмотришь — страшна, противна жизнь! А люди!..
— Всего: и дружбы, и
любви, и штаб-офицерского чина, и денег… Ну, теперь заключи эту галерею портретов нашими: скажи, какие мы
с женой звери?
С какою уверенностью он спорит, как легко устраняет всякое противоречие и достигает цели, шутя,
с зевотой, насмехаясь над чувством, над сердечными излияниями дружбы и
любви, словом, над всем, в чем пожилые люди привыкли завидовать молодым».
— Там, где точно есть нелепости, ты их делаешь очень важно, а где дело просто и естественно — это у тебя нелепости. Что ж тут нелепого? Разбери, как нелепа сама
любовь: игра крови, самолюбие… Да что толковать
с тобой: ведь ты все еще веришь в неизбежное назначение кого любить, в симпатию душ!
Он почти
с ужасом почувствовал первые припадки этой
любви, как будто какой-нибудь заразы.
Это — женщина в полном развитии, слабая телом, но
с энергией духа — для
любви: она — вся
любовь!
Ему было легко учить Юлию: она благодаря гувернантке болтала по-французски, читала и писала почти без ошибок. Месье Пуле оставалось только занять ее сочинениями. Он задавал ей разные темы: то описать восходящее солнце, то определить
любовь и дружбу, то написать поздравительное письмо родителям или излить грусть при разлуке
с подругой.
А Юлии из своего окна видно было только, как солнце заходит за дом купца Гирина;
с подругами она никогда не разлучалась, а дружба и
любовь… но тут впервые мелькнула у ней идея об этих чувствах. Надо же когда-нибудь узнать о них.
О будущем они перестали говорить, потому что Александр при этом чувствовал какое-то смущение, неловкость, которой не мог объяснить себе, и старался замять разговор. Он стал размышлять, задумываться. Магический круг, в который заключена была его жизнь
любовью, местами разорвался, и ему вдали показались то лица приятелей и ряд разгульных удовольствий, то блистательные балы
с толпой красавиц, то вечно занятой и деловой дядя, то покинутые занятия…
Она, прислонясь спиной к камину, стояла, склонив бледное лицо к плечу, и следила глазами за Александром, но не
с выражением недоверчивости и допроса, а неги,
любви и счастья. Она, по-видимому, боролась
с тайным ощущением,
с сладкой мечтой и казалась утомленной.
«Скучно! — подумал он, — слово найдено! Да! это мучительная, убийственная скука! вот уж
с месяц этот червь вполз ко мне в сердце и точит его… О, боже мой, что мне делать? а она толкует о
любви, о супружестве. Как ее образумить?»
— Про тебя уж начинают поговаривать, что ты того… этак… тронулся от
любви, делаешь бог знает что, водишься
с какими-то чудаками… Я бы для одного этого пошел.
Любовь? Да, вот еще! Он знает ее наизусть, да и потерял уже способность любить. А услужливая память, как на смех, напоминала ему Наденьку, но не невинную, простодушную Наденьку — этого она никогда не напоминала — а непременно Наденьку-изменницу, со всею обстановкой,
с деревьями,
с дорожкой,
с цветами, и среди всего этот змеенок,
с знакомой ему улыбкой,
с краской неги и стыда… и все для другого, не для него!.. Он со стоном хватался за сердце.
Сумасшедшие! беспрерывно ссорятся, дуются друг на друга, ревнуют, потом мирятся на минуту, чтоб сильнее поссориться: это у них
любовь, преданность! а всё вместе,
с пеной на устах, иногда со слезами отчаяния на глазах, упрямо называют счастьем!
Пушкина «Погасло дневное светило»: «Но прежних сердца ран, глубоких ран
любви, ничто не излечило…»] как он говорил, только он был довольно холоден
с ней и в разговоре.
— А может быть, и то! — сказал он, — может быть, вы не по
любви, а так, от праздности, сбивали
с толку бедную девочку, не зная сами, что из этого будет?.. удастся — хорошо, не удастся — нужды нет! В Петербурге много этаких молодцов… Знаете, как поступают
с такими франтами?..
— Да; но вы не дали мне обмануться: я бы видел в измене Наденьки несчастную случайность и ожидал бы до тех пор, когда уж не нужно было бы
любви, а вы сейчас подоспели
с теорией и показали мне, что это общий порядок, — и я, в двадцать пять лет, потерял доверенность к счастью и к жизни и состарелся душой. Дружбу вы отвергали, называли и ее привычкой; называли себя, и то, вероятно, шутя, лучшим моим другом, потому разве, что успели доказать, что дружбы нет.
— В этой
любви так много… глупого, — сказал Петр Иваныч мягко, вкрадчиво. — Вот у нас
с тобой и помину не было об искренних излияниях, о цветах, о прогулках при луне… а ведь ты любишь же меня…