— Какую ты дичь несешь! Это мнение привез ты прямо с азиатской границы: в Европе давно
перестали верить этому. Мечты, игрушки, обман — все это годится для женщин и детей, а мужчине надо знать дело, как оно есть. По-твоему, это хуже, нежели обманываться?
Неточные совпадения
—
Верю,
верю, Александр! — отвечала она, — вы не слушайте Петра Иваныча: он из мухи делает слона: рад случаю поумничать.
Перестань, ради бога, Петр Иваныч.
— А вы, ma tante, вы
перестанете уважать меня? Но
поверьте, только такие потрясения, какие были со мной, могли отвлечь меня… Боже! бедная маменька!
«Что это за мистификация, мой любезнейший Петр Иваныч? Вы пишете повести! Да кто ж вам
поверит? И вы думали обморочить меня, старого воробья! А если б, чего боже сохрани, это была правда, если б вы оторвали на время ваше перо от дорогих, в буквальном смысле, строк, из которых каждая, конечно, не один червонец стоит, и
перестав выводить почтенные итоги, произвели бы лежащую передо мною повесть, то я и тогда сказал бы вам, что хрупкие произведения вашего завода гораздо прочнее этого творения…»
Ольга не знала этой логики покорности слепой судьбе и не понимала женских страстишек и увлечений. Признав раз в избранном человеке достоинство и права на себя, она верила в него и потому любила, а
переставала верить — переставала и любить, как случилось с Обломовым.
— И тогда не верила! Никогда не верила! Ненавидела тебя и вдруг себя уверила, вот на тот миг… Когда показывала… уверила и верила… а когда кончила показывать, тотчас опять
перестала верить. Знай это все. Я забыла, что я себя казнить пришла! — с каким-то вдруг совсем новым выражением проговорила она, совсем непохожим на недавний, сейчашний любовный лепет.
Я даже, кажется, уверую в то, чего не бывает и во что все
перестали верить — в дружбу между мужчиной и женщиной.
Я стал христианином не потому, что
перестал верить в человека, в его достоинство и высшее назначение, в его творческую свободу, а потому, что искал более глубокого и прочного обоснования этой веры.
Неточные совпадения
Незадолго перед ужином в комнату вошел Гриша. Он с самого того времени, как вошел в наш дом, не
переставал вздыхать и плакать, что, по мнению тех, которые
верили в его способность предсказывать, предвещало какую-нибудь беду нашему дому. Он стал прощаться и сказал, что завтра утром пойдет дальше. Я подмигнул Володе и вышел в дверь.
— Мы здесь не умеем жить, — говорил Петр Облонский. —
Поверишь ли, я провел лето в Бадене; ну, право, я чувствовал себя совсем молодым человеком. Увижу женщину молоденькую, и мысли… Пообедаешь, выпьешь слегка — сила, бодрость. Приехал в Россию, — надо было к жене да еще в деревню, — ну, не
поверишь, через две недели надел халат,
перестал одеваться к обеду. Какое о молоденьких думать! Совсем стал старик. Только душу спасать остается. Поехал в Париж — опять справился.
Шинкарь долго
верил, потом и
перестал.
Пусть я не
верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз,
поверишь ли, не знаешь за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий, в который давно уже, может быть,
перестал и
верить, а все-таки по старой памяти чтишь его сердцем.
Я
верю, что древняя Эллада останется навеки жить в божественном миропорядке, но эмпирически она
перестала существовать.