Неточные совпадения
Барбос только ничего
не делал, но и
тот по-своему принимал участие в общем движении.
Она в
тот день с ожесточением разлила чай и вместо
того, чтоб первую чашку крепкого чаю подать, по обыкновению, барыне, выплеснула его вон: «никому, дескать,
не доставайся», и твердо перенесла выговор.
— Полезь-ка, так узнает! Разве нет в дворне женского пола, кроме меня? С Прошкой свяжусь! вишь, что выдумал! Подле него и сидеть-то тошно — свинья свиньей! Он,
того и гляди, норовит ударить человека или сожрать что-нибудь барское из-под рук — и
не увидишь.
— Вот еще выдумал! — накинулась на него Аграфена, — что ты меня всякому навязываешь, разве я какая-нибудь… Пошел вон отсюда! Много вашего брата, всякому стану вешаться на шею:
не таковская! С тобой только, этаким лешим, попутал, видно, лукавый за грехи мои связаться, да и
то каюсь… а
то выдумал!
— Поди-ка на цыпочках, тихохонько, посмотри, спит ли Сашенька? — сказала она. — Он, мой голубчик, проспит, пожалуй, и последний денек: так и
не нагляжусь на него. Да нет, куда тебе! ты,
того гляди, влезешь как корова! я лучше сама…
— Я
не столько для себя самой, сколько для тебя же отговариваю. Зачем ты едешь? Искать счастья? Да разве тебе здесь нехорошо? разве мать день-деньской
не думает о
том, как бы угодить всем твоим прихотям? Конечно, ты в таких летах, что одни материнские угождения
не составляют счастья; да я и
не требую этого. Ну, погляди вокруг себя: все смотрят тебе в глаза. А дочка Марьи Карповны, Сонюшка? Что… покраснел? Как она, моя голубушка — дай бог ей здоровья — любит тебя: слышь, третью ночь
не спит!
Как назвать Александра бесчувственным за
то, что он решился на разлуку? Ему было двадцать лет. Жизнь от пелен ему улыбалась; мать лелеяла и баловала его, как балуют единственное чадо; нянька все пела ему над колыбелью, что он будет ходить в золоте и
не знать горя; профессоры твердили, что он пойдет далеко, а по возвращении его домой ему улыбнулась дочь соседки. И старый кот, Васька, был к нему, кажется, ласковее, нежели к кому-нибудь в доме.
О горе, слезах, бедствиях он знал только по слуху, как знают о какой-нибудь заразе, которая
не обнаружилась, но глухо где-то таится в народе. От этого будущее представлялось ему в радужном свете. Его что-то манило вдаль, но что именно — он
не знал. Там мелькали обольстительные призраки, но он
не мог разглядеть их; слышались смешанные звуки —
то голос славы,
то любви: все это приводило его в сладкий трепет.
Гораздо более беды для него было в
том, что мать его, при всей своей нежности,
не могла дать ему настоящего взгляда на жизнь и
не приготовила его на борьбу с
тем, что ожидало его и ожидает всякого впереди.
Ужо гости приедут,
не до
того будет.
— Ну, ну, друг мой, успокойся! ведь я так только. Послужи, воротись сюда, и тогда что бог даст; невесты
не уйдут! Коли
не забудешь, так и
того… Ну, а…
И обед
не в обед. Тогда уж к нему даже кого-нибудь и отправят депутатом проведать, что с ним,
не заболел ли,
не уехал ли? И если он болен,
то и родного
не порадуют таким участьем.
Прежде всего отслужили молебен, причем Антон Иваныч созвал дворню, зажег свечу и принял от священника книгу, когда
тот перестал читать, и передал ее дьячку, а потом отлил в скляночку святой воды, спрятал в карман и сказал: «Это Агафье Никитишне». Сели за стол. Кроме Антона Иваныча и священника, никто по обыкновению
не дотронулся ни до чего, но зато Антон Иваныч сделал полную честь этому гомерическому завтраку. Анна Павловна все плакала и украдкой утирала слезы.
— А мы-то на что? что я вам, чужой, что ли? Да куда еще торопитесь умирать?
того гляди, замуж бы
не вышли! вот бы поплясал на свадьбе! Да полноте плакать-то!
Петр Иванович Адуев, дядя нашего героя, так же как и этот, двадцати лет был отправлен в Петербург старшим своим братом, отцом Александра, и жил там безвыездно семнадцать лет. Он
не переписывался с родными после смерти брата, и Анна Павловна ничего
не знала о нем с
тех пор, как он продал свое небольшое имение, бывшее недалеко от ее деревни.
В лице замечалась также сдержанность,
то есть уменье владеть собою,
не давать лицу быть зеркалом души.
Тут кстати Адуев вспомнил, как, семнадцать лет назад, покойный брат и
та же Анна Павловна отправляли его самого. Они, конечно,
не могли ничего сделать для него в Петербурге, он сам нашел себе дорогу… но он вспомнил ее слезы при прощанье, ее благословения, как матери, ее ласки, ее пироги и, наконец, ее последние слова: «Вот, когда вырастет Сашенька — тогда еще трехлетний ребенок, — может быть, и вы, братец, приласкаете его…» Тут Петр Иваныч встал и скорыми шагами пошел в переднюю…
— Василий! — сказал он, — когда придет мой племянник,
то не отказывай. Да поди узнай, занята ли здесь вверху комната, что отдавалась недавно, и если
не занята, так скажи, что я оставляю ее за собой. А! это гостинцы! Ну что мы станем с ними делать?
За этим Петр Иваныч начал делать свое дело, как будто тут никого
не было, и намыливал щеки, натягивая языком
то ту,
то другую. Александр был сконфужен этим приемом и
не знал, как начать разговор. Он приписал холодность дяди
тому, что
не остановился прямо у него.
— Тише, тише,
не трогай! — заговорил дядя, — бритвы преострые,
того и гляди обрежешься сам и меня обрежешь.
Александр увидел, что ему, несмотря на все усилия,
не удастся в
тот день ни разу обнять и прижать к груди обожаемого дядю, и отложил это намерение до другого раза.
Впрочем, когда я дома обедаю,
то милости прошу и тебя, а в другие дни — здесь молодые люди обыкновенно обедают в трактире, но я советую тебе посылать за своим обедом: дома и покойнее и
не рискуешь столкнуться бог знает с кем.
— Да, порядочно; сбываем больше во внутренние губернии на ярмарки. Последние два года — хоть куда! Если б еще этак лет пять, так и
того… Один компанион, правда,
не очень надежен — все мотает, да я умею держать его в руках. Ну, до свидания. Ты теперь посмотри город, пофлянируй, пообедай где-нибудь, а вечером приходи ко мне пить чай, я дома буду, — тогда поговорим. Эй, Василий! ты покажешь им комнату и поможешь там устроиться.
Он вышел на улицу — суматоха, все бегут куда-то, занятые только собой, едва взглядывая на проходящих, и
то разве для
того, чтоб
не наткнуться друг на друга.
Вон Матвей Матвеич вышел из дому, с толстой палкой, в шестом часу вечера, и всякому известно, что он идет делать вечерний моцион, что у него без
того желудок
не варит и что он остановится непременно у окна старого советника, который, также известно, пьет в это время чай.
С кем ни встретишься — поклон да пару слов, а с кем и
не кланяешься, так знаешь, кто он, куда и зачем идет, и у
того в глазах написано: и я знаю, кто вы, куда и зачем идете.
Если, наконец, встретятся незнакомые, еще
не видавшие друг друга,
то вдруг лица обоих превращаются в знаки вопроса; они остановятся и оборотятся назад раза два, а пришедши домой, опишут и костюм и походку нового лица, и пойдут толки и догадки, и кто, и откуда, и зачем.
Александр сначала с провинциальным любопытством вглядывался в каждого встречного и каждого порядочно одетого человека, принимая их
то за какого-нибудь министра или посланника,
то за писателя: «
Не он ли? — думал он, —
не этот ли?» Но вскоре это надоело ему — министры, писатели, посланники встречались на каждом шагу.
— Жить?
то есть если ты разумеешь под этим есть, пить и спать, так
не стоило труда ездить так далеко: тебе так
не удастся ни поесть, ни поспать здесь, как там, у себя; а если ты думал что-нибудь другое, так объяснись…
— Мать пишет, что она дала тебе тысячу рублей: этого мало, — сказал Петр Иваныч. — Вот один мой знакомый недавно приехал сюда, ему тоже надоело в деревне; он хочет пользоваться жизнию, так
тот привез пятьдесят тысяч и ежегодно будет получать по стольку же. Он точно будет пользоваться жизнию в Петербурге, а ты — нет! ты
не за
тем приехал.
—
Не в
том дело; ты, может быть, вдесятеро умнее и лучше меня… да у тебя, кажется, натура
не такая, чтоб поддалась новому порядку; а тамошний порядок — ой, ой! Ты, вон, изнежен и избалован матерью; где тебе выдержать все, что я выдержал? Ты, должно быть, мечтатель, а мечтать здесь некогда; подобные нам ездят сюда дело делать.
— У него есть такт, — говорил он одному своему компаниону по заводу, — чего бы я никак
не ожидал от деревенского мальчика. Он
не навязывается,
не ходит ко мне без зову; и когда заметит, что он лишний, тотчас уйдет; и денег
не просит: он малый покойный. Есть странности… лезет целоваться, говорит, как семинарист… ну, да от этого отвыкнет; и
то хорошо, что он
не сел мне на шею.
— Какая поэзия в
том, что глупо? поэзия, например, в письме твоей тетки! желтый цветок, озеро, какая-то тайна… как я стал читать — мне так стало нехорошо, что и сказать нельзя! чуть
не покраснел, а уж я ли
не отвык краснеть!
— Знаю я эту святую любовь: в твои лета только увидят локон, башмак, подвязку, дотронутся до руки — так по всему телу и побежит святая, возвышенная любовь, а дай-ка волю, так и
того… Твоя любовь, к сожалению, впереди; от этого никак
не уйдешь, а дело уйдет от тебя, если
не станешь им заниматься.
— Нет: приятное развлечение, только
не нужно слишком предаваться ему, а
то выйдет вздор. От этого я и боюсь за тебя. — Дядя покачал головой. — Я почти нашел тебе место: ты ведь хочешь служить? — сказал он.
— Потому что в этом поступке разума,
то есть смысла, нет, или, говоря словами твоего профессора, сознание
не побуждает меня к этому; вот если б ты был женщина — так другое дело: там это делается без смысла, по другому побуждению.
О любви он
того же мнения, с небольшими оттенками:
не верит в неизменную и вечную любовь, как
не верит в домовых — и нам
не советует верить.
Те, которые ищут ее и
не могут ни минуты обойтись без нее, — живут сердцем, и еще чем-то хуже, на счет головы.
— Как можно послать такое письмо? — сказал Александр, — «пиши пореже» — написать это человеку, который нарочно за сто шестьдесят верст приехал, чтобы сказать последнее прости! «Советую
то, другое, третье»… он
не глупее меня: он вышел вторым кандидатом.
— Право, хорошо: с нынешней почтой ты
не успеешь написать к ней, а к будущей уж, верно, одумаешься, займешься службой: тебе будет
не до
того, и, таким образом, сделаешь одной глупостью меньше.
— А! один из
тех проектов, которые тысячу лет уже как исполнены или которых нельзя и
не нужно исполнять.
Есть известность, а славы что-то
не слыхать, или она придумала другой способ проявляться: кто лучше пишет,
тому больше денег, кто хуже —
не прогневайся.
— Как иногда в других — и в математике, и в часовщике, и в нашем брате, заводчике. Ньютон, Гутенберг, Ватт так же были одарены высшей силой, как и Шекспир, Дант и прочие. Доведи-ка я каким-нибудь процессом нашу парголовскую глину до
того, чтобы из нее выходил фарфор лучше саксонского или севрского, так ты думаешь, что тут
не было бы присутствия высшей силы?
— Боже сохрани! Искусство само по себе, ремесло само по себе, а творчество может быть и в
том и в другом, так же точно, как и
не быть. Если нет его, так ремесленник так и называется ремесленник, а
не творец, и поэт без творчества уж
не поэт, а сочинитель… Да разве вам об этом
не читали в университете? Чему же вы там учились?..
Александр опечалился. Он ожидал совсем
не такого отзыва. Его немного утешало
то, что он считал дядю человеком холодным, почти без души.
И тут: придет посторонний проситель, подаст, полусогнувшись, с жалкой улыбкой, бумагу — мастер возьмет, едва дотронется до нее пером и передаст другому,
тот бросит ее в массу тысяч других бумаг, — но она
не затеряется: заклейменная нумером и числом, она пройдет невредимо через двадцать рук, плодясь и производя себе подобных.
Поскрипев, передает родительницу с новым чадом пятому —
тот скрипит в свою очередь пером, и рождается еще плод, пятый охорашивает его и сдает дальше, и так бумага идет, идет — никогда
не пропадает: умрут ее производители, а она все существует целые веки.
— Тебе решительно улыбается фортуна, — говорил Петр Иваныч племяннику. — Я сначала целый год без жалованья служил, а ты вдруг поступил на старший оклад; ведь это семьсот пятьдесят рублей, а с наградой тысяча будет. Прекрасно на первый случай! Начальник отделения хвалит тебя; только говорит, что ты рассеян:
то запятых
не поставишь,
то забудешь написать содержание бумаги. Пожалуйста, отвыкни: главное дело — обращай внимание на
то, что у тебя перед глазами, а
не заносись вон куда.
— Держи карман! Я его знаю: за ним пропадает моих сто рублей с
тех пор, как я там служил. Он у всех берет. Теперь, если попросит, ты скажи ему, что я прошу его вспомнить мой должок — отстанет! а к столоначальнику
не ходи.
— А ты думал, что там около тебя ангелы сидят! Искренние излияния, особенное влечение! Как, кажется,
не подумать о
том прежде:
не мерзавцы ли какие-нибудь около? Напрасно ты приезжал! — сказал он, — право, напрасно!