Неточные совпадения
Как
не увидишь петербургского житья, так и
покажется тебе, живучи здесь, что ты первый в мире; и во всем так, мой милый!
Вон с тех полей одной ржи до пятисот четвертей сберем; а вон и пшеничка есть, и гречиха; только гречиха нынче
не то, что прошлый год:
кажется, плоха будет.
Как назвать Александра бесчувственным за то, что он решился на разлуку? Ему было двадцать лет. Жизнь от пелен ему улыбалась; мать лелеяла и баловала его, как балуют единственное чадо; нянька все пела ему над колыбелью, что он будет ходить в золоте и
не знать горя; профессоры твердили, что он пойдет далеко, а по возвращении его домой ему улыбнулась дочь соседки. И старый кот, Васька, был к нему,
кажется, ласковее, нежели к кому-нибудь в доме.
— Да что это
не едет никто? — сказала она, — ни Марья Карповна, ни Антон Иваныч, ни священник нейдет? уж, чай, обедня кончилась! Ах, вон кто-то и едет!
кажется, Антон Иваныч… так и есть: легок на помине.
Он,
не оглянувшись, махнул рукой и лениво пошел вслед за повозкой, которую бы,
кажется, вместе с Александром, ямщиком и лошадьми мог унести на своих плечах.
— Прекрасно! отдай ему. Ну, а полотно куда девать? разве
не годится ли на чехлы?.. Так спрячь полотно и варенье спрячь — его можно есть:
кажется, порядочное.
— Попроще, как все, а
не как профессор эстетики. Впрочем, этого вдруг растолковать нельзя; ты после сам увидишь. Ты,
кажется, хочешь сказать, сколько я могу припомнить университетские лекции и перевести твои слова, что ты приехал сюда делать карьеру и фортуну, — так ли?
—
Не в том дело; ты, может быть, вдесятеро умнее и лучше меня… да у тебя,
кажется, натура
не такая, чтоб поддалась новому порядку; а тамошний порядок — ой, ой! Ты, вон, изнежен и избалован матерью; где тебе выдержать все, что я выдержал? Ты, должно быть, мечтатель, а мечтать здесь некогда; подобные нам ездят сюда дело делать.
— Дело,
кажется, простое, — сказал дядя, — а они бог знает что заберут в голову… «разумно-деятельная толпа»!! Право, лучше бы тебе остаться там. Прожил бы ты век свой славно: был бы там умнее всех, прослыл бы сочинителем и красноречивым человеком, верил бы в вечную и неизменную дружбу и любовь, в родство, счастье, женился бы и незаметно дожил бы до старости и в самом деле был бы по-своему счастлив; а по-здешнему ты счастлив
не будешь: здесь все эти понятия надо перевернуть вверх дном.
— Очень. Время проходит, а ты до сих пор мне еще и
не помянул о своих намерениях: хочешь ли ты служить, избрал ли другое занятие — ни слова! а все оттого, что у тебя Софья да знаки на уме. Вот ты,
кажется, к ней письмо пишешь? Так?
Это мне, да и тебе, вероятно,
кажется дико, но он советует привыкнуть к этой мысли, отчего мы оба
не будем в дураках.
— Что-то
не помню;
кажется, я
не интересовался…
И какие лица увидел он тут! На улице как будто этакие и
не встречаются и
не выходят на божий свет: тут,
кажется, они родились, выросли, срослись с своими местами, тут и умрут. Поглядел Адуев пристально на начальника отделения: точно Юпитер-громовержец; откроет рот — и бежит Меркурий с медной бляхой на груди; протянет руку с бумагой — и десять рук тянутся принять ее.
— А ты думал, что там около тебя ангелы сидят! Искренние излияния, особенное влечение! Как,
кажется,
не подумать о том прежде:
не мерзавцы ли какие-нибудь около? Напрасно ты приезжал! — сказал он, — право, напрасно!
Ничто,
кажется,
не вызовет их наружу.
Будущность обещала ему много блеску, торжества; его,
казалось, ожидал
не совсем обыкновенный жребий, как вдруг…
— Я,
кажется,
не часто беспокоил вас.
— Ну, теперь тебя
не убедишь; увидишь сам со временем, а теперь запомни мои слова только: любовь пройдет, повторяю я, и тогда женщина, которая
казалась тебе идеалом совершенства, может быть,
покажется очень несовершенною, а делать будет нечего.
Как могущественно все настроивало ум к мечтам, сердце к тем редким ощущениям, которые во всегдашней, правильной и строгой жизни
кажутся такими бесполезными, неуместными и смешными отступлениями… да! бесполезными, а между тем в те минуты душа только и постигает смутно возможность счастья, которого так усердно ищут в другое время и
не находят.
Александр взбесился и отослал в журнал, но ему возвратили и то и другое. В двух местах на полях комедии отмечено было карандашом: «Недурно» — и только. В повести часто встречались следующие отметки: «Слабо, неверно, незрело, вяло, неразвито» и проч., а в конце сказано было: «Вообще заметно незнание сердца, излишняя пылкость, неестественность, все на ходулях, нигде
не видно человека… герой уродлив… таких людей
не бывает… к напечатанию неудобно! Впрочем, автор,
кажется,
не без дарования, надо трудиться!..»
Как
казалась ему хороша эта повесть! с каким восторгом читал он ее в зимние вечера Наденьке! как жадно она внимала ему! — и
не принять этой повести!
Адуев
не совсем покойно вошел в залу. Что за граф? Как с ним вести себя? каков он в обращении? горд? небрежен? Вошел. Граф первый встал и вежливо поклонился. Александр отвечал принужденным и неловким поклоном. Хозяйка представила их друг другу. Граф почему-то
не нравился ему; а он был прекрасный мужчина: высокий, стройный блондин, с большими выразительными глазами, с приятной улыбкой. В манерах простота, изящество, какая-то мягкость. Он,
кажется, расположил бы к себе всякого, но Адуева
не расположил.
Адуев
не умел скрыть, что граф
не нравился ему. Граф,
казалось,
не замечал его грубости: он был внимателен и обращался к Адуеву, стараясь сделать разговор общим. Все напрасно: тот молчал или отвечал: да и нет.
Послезавтра Александр приехал пораньше. Еще в саду до него из комнаты доносились незнакомые звуки… виолончель
не виолончель… Он ближе… поет мужской голос, и какой голос! звучный, свежий, который так,
кажется, и просится в сердце женщины. Он дошел до сердца и Адуева, но иначе: оно замерло, заныло от тоски, зависти, ненависти, от неясного и тяжелого предчувствия. Александр вошел в переднюю со двора.
Дело,
кажется, естественное, если глядеть на него простым глазом; но Александр смотрел в увеличительное стекло и видел многое… многое… чего простым глазом
не усмотришь.
— Утешения я у вас
не найду, да и
не требую, — начал Александр, — я прошу вашей помощи как у дяди, как у родственника… Я
кажусь вам глуп —
не правда ли?
— Наверное он тебя. Ты ведь,
кажется, вовсе стрелять
не умеешь, а по правилам первый выстрел — его.
Наденьку?
кажется, попал?
не раздражать упреками, снисходить к ее капризам, показывать вид, что
не замечаешь ничего, что даже у тебя и предположения об измене нет, как о деле невозможном.
— Какой? — отвечал Александр, — я бы потребовал от нее первенства в ее сердце. Любимая женщина
не должна замечать, видеть других мужчин, кроме меня; все они должны
казаться ей невыносимы. Я один выше, прекраснее, — тут он выпрямился, — лучше, благороднее всех. Каждый миг, прожитый
не со мной, для нее потерянный миг. В моих глазах, в моих разговорах должна она почерпать блаженство и
не знать другого…
— Теперь уж жертвы
не потребую —
не беспокойтесь. Я благодаря людям низошел до жалкого понятия и о дружбе, как о любви… Вот я всегда носил с собой эти строки, которые
казались мне вернейшим определением этих двух чувств, как я их понимал и как они должны быть, а теперь вижу, что это ложь, клевета на людей или жалкое незнание их сердца… Люди
не способны к таким чувствам. Прочь — это коварные слова!..
— Ну, хорошо; возьмем несветские. Я уж доказывал тебе,
не знаю только, доказал ли, что к своей этой… как ее? Сашеньке, что ли? ты был несправедлив. Ты полтора года был у них в доме как свой: жил там с утра до вечера, да еще был любим этой презренной девчонкой, как ты ее называешь.
Кажется, это
не презрения заслуживает…
— Все испытывают эти вещи, — продолжал Петр Иваныч, обращаясь к племяннику, — кого
не трогают тишина или там темнота ночи, что ли, шум дубравы, сад, пруды, море? Если б это чувствовали одни художники, так некому было бы понимать их. А отражать все эти ощущения в своих произведениях — это другое дело: для этого нужен талант, а его у тебя,
кажется, нет. Его
не скроешь: он блестит в каждой строке, в каждом ударе кисти…
— Да, да, конечно, — отвечала она, — а впрочем…
не лучше ли отдать напечатать так, без него? Он всегда против этого: скажет что-нибудь… Вы знаете, это
кажется ему ребячеством.
— Все учи тебя! Ты польсти ей, прикинься немножко влюбленным — со второго раза она пригласит тебя уж
не в среду, а в четверг или в пятницу, ты удвой внимательность, а я потом немножко ее настрою, намекну, будто ты в самом деле — того… Она,
кажется… сколько я мог заметить… Такая чувствительная… должно быть, слабонервная… она, я думаю, тоже
не прочь от симпатии… от излияний…
Ему
покажется, например, что вечером, при гостях, она
не довольно долго и нежно или часто глядит на него, и он осматривается, как зверь, кругом, — и горе, если в это время около Юлии есть молодой человек, и даже
не молодой, а просто человек, часто женщина, иногда — вещь.
О будущем они перестали говорить, потому что Александр при этом чувствовал какое-то смущение, неловкость, которой
не мог объяснить себе, и старался замять разговор. Он стал размышлять, задумываться. Магический круг, в который заключена была его жизнь любовью, местами разорвался, и ему вдали
показались то лица приятелей и ряд разгульных удовольствий, то блистательные балы с толпой красавиц, то вечно занятой и деловой дядя, то покинутые занятия…
Она, прислонясь спиной к камину, стояла, склонив бледное лицо к плечу, и следила глазами за Александром, но
не с выражением недоверчивости и допроса, а неги, любви и счастья. Она, по-видимому, боролась с тайным ощущением, с сладкой мечтой и
казалась утомленной.
А уж тут ли
не тянуло душ друг к другу:
казалось, слиться бы им навек, а вот поди ж ты!
— Это что значит? — спросил он с досадой, — вы,
кажется, присматриваете за мной? я этого
не потерплю.
—
Не может быть: одни интересы сменяются другими. Отчего ж у тебя прошли, а у других
не проходят? Рано бы,
кажется: тебе еще и тридцати лет нет…
Голова его была как будто в тумане. Он
не спал, но был,
казалось, в забытьи. Тяжелые мысли бесконечной вереницей тянулись в голове. Он думал...
Радостей он
не предвидел, а горе все непременно впереди, его
не избежишь: все подвержены общему закону; всем, как
казалось ему, отпущена ровная доля и счастья и несчастья.
Ему странно
казалось, как это все
не ходят сонные, как он,
не плачут и, вместо того чтоб болтать о погоде,
не говорят о тоске и взаимных страданиях, а если и говорят, так о тоске в ногах или в другом месте, о ревматизме или геморрое.
Тут ему
казалось, что чуть ли
не он один виноват, и он делался от этого еще несчастнее.
«Но что ж он убежал! — подумала она. — Странно,
кажется, я
не такая, чтоб бегать от меня…»
Появление старика с дочерью стало повторяться чаще и чаще. И Адуев удостоил их внимания. Он иногда тоже перемолвит слова два со стариком, а с дочерью все ничего. Ей сначала было досадно, потом обидно, наконец стало грустно. А поговори с ней Адуев или даже обрати на нее обыкновенное внимание — она бы забыла о нем; а теперь совсем другое. Сердце людское только,
кажется, и живет противоречиями:
не будь их, и его как будто нет в груди.
— Да,
кажется, с неделю
не был.
Она молчала, но,
кажется, думала: «Да разве вам может
не хотеться идти сюда?»
А между тем внутренне он,
кажется, почему-то был
не недоволен этим, стал весел и болтал поминутно с Костяковым.
На третий, на четвертый день то же. А надежда все влекла ее на берег: чуть вдали
покажется лодка или мелькнут по берегу две человеческие тени, она затрепещет и изнеможет под бременем радостного ожидания. Но когда увидит, что в лодке
не они, что тени
не их, она опустит уныло голову на грудь, отчаяние сильнее наляжет на душу… Через минуту опять коварная надежда шепчет ей утешительный предлог промедления — и сердце опять забьется ожиданием. А Александр медлил, как будто нарочно.