Неточные совпадения
Прежде всего отслужили молебен, причем Антон Иваныч созвал дворню, зажег свечу и принял от священника книгу, когда тот
перестал читать, и передал ее дьячку, а потом отлил в скляночку святой воды, спрятал в карман и сказал: «Это Агафье Никитишне». Сели за стол. Кроме Антона Иваныча и священника, никто по обыкновению
не дотронулся ни до чего, но зато Антон Иваныч сделал полную честь этому гомерическому завтраку. Анна Павловна все плакала и украдкой утирала слезы.
— Ах,
перестаньте,
перестаньте загадывать! — перебила она, —
не пророчьте: мне что-то страшно делается, когда вы говорите так. Мне и теперь грустно…
— Притворяетесь! будто вы
не знаете, зачем я
перестал ездить?
Она сама отдалась,
перестала любить тебя, нечего и спорить —
не воротишь!
— Да так. Ведь страсть значит, когда чувство, влечение, привязанность или что-нибудь такое — достигло до той степени, где уж
перестает действовать рассудок? Ну что ж тут благородного? я
не понимаю; одно сумасшествие — это
не по-человечески. Да и зачем ты берешь одну только сторону медали? я говорю про любовь — ты возьми и другую и увидишь, что любовь
не дурная вещь. Вспомни-ка счастливые минуты: ты мне уши прожужжал…
«Любить — значит
не принадлежать себе,
перестать жить для себя, перейти в существование другого, сосредоточить на одном предмете все человеческие чувства — надежду, страх, горесть, наслаждение; любить — значит жить в бесконечном…»
— Верю, верю, Александр! — отвечала она, — вы
не слушайте Петра Иваныча: он из мухи делает слона: рад случаю поумничать.
Перестань, ради бога, Петр Иваныч.
«Что это за мистификация, мой любезнейший Петр Иваныч? Вы пишете повести! Да кто ж вам поверит? И вы думали обморочить меня, старого воробья! А если б, чего боже сохрани, это была правда, если б вы оторвали на время ваше перо от дорогих, в буквальном смысле, строк, из которых каждая, конечно,
не один червонец стоит, и
перестав выводить почтенные итоги, произвели бы лежащую передо мною повесть, то я и тогда сказал бы вам, что хрупкие произведения вашего завода гораздо прочнее этого творения…»
— Э, полно! Порядочная женщина, разглядев дурака,
перестанет им заниматься, особенно при свидетелях: самолюбие
не позволит. Тут же около будет другой, поумнее и покрасивее: она посовестится, скорей бросит. Вот для этого я и выбрал тебя.
О будущем они
перестали говорить, потому что Александр при этом чувствовал какое-то смущение, неловкость, которой
не мог объяснить себе, и старался замять разговор. Он стал размышлять, задумываться. Магический круг, в который заключена была его жизнь любовью, местами разорвался, и ему вдали показались то лица приятелей и ряд разгульных удовольствий, то блистательные балы с толпой красавиц, то вечно занятой и деловой дядя, то покинутые занятия…
Пришла осень. Желтые листья падали с деревьев и усеяли берега; зелень полиняла; река приняла свинцовый цвет; небо было постоянно серо; дул холодный ветер с мелким дождем. Берега реки опустели:
не слышно было ни веселых песен, ни смеху, ни звонких голосов по берегам; лодки и барки
перестали сновать взад и вперед. Ни одно насекомое
не прожужжит в траве, ни одна птичка
не защебечет на дереве; только галки и вороны криком наводили уныние на душу; и рыба
перестала клевать.
— Что же это значит? как это назвать: сколько раз я писала к вам, звала к себе, вы
не шли, наконец
перестали отвечать на записки.
— Да, в деревне, конечно; а теперь… Нет, ma tante, супружество
не для меня. Я теперь
не могу притвориться, когда разлюблю и
перестану быть счастлив;
не могу также
не увидеть, когда жена притворится; будем оба хитрить, как хитрите… например, вы и дядюшка…
— Хороший дом, славный дом, — сказал доктор, — чудесный… повар и какие сигары! А что этот приятель ваш, что в Лондоне живет…
перестал присылать вам херес? Что-то нынешний год
не видать у вас…
— Так это для меня! — сказала Лизавета Александровна, едва приходя в себя, — нет, Петр Иваныч! — живо заговорила она, сильно встревоженная, — ради бога, никакой жертвы для меня! Я
не приму ее — слышишь ли? решительно
не приму! Чтоб ты
перестал трудиться, отличаться, богатеть — и для меня! Боже сохрани! Я
не стою этой жертвы! Прости меня: я была мелка для тебя, ничтожна, слаба, чтобы понять и оценить твои высокие цели, благородные труды… Тебе
не такую женщину надо было…
— Нет,
не все: дайте честное слово, что вы предадите вечному забвению мои глупости и
перестанете колоть мне ими глаза.
Что было следствием свиданья? // Увы, не трудно угадать! // Любви безумные страданья //
Не перестали волновать // Младой души, печали жадной; // Нет, пуще страстью безотрадной // Татьяна бедная горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье, жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: // Так одевает бури тень // Едва рождающийся день.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно;
перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да
перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: //
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
Друзья мои, что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я
перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. //
Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
Повытчика
перестал звать папенькой и
не целовал больше его руки, а о свадьбе так дело и замялось, как будто вовсе ничего
не происходило.
Уже Ноздрев давно
перестал вертеть, но в шарманке была одна дудка очень бойкая, никак
не хотевшая угомониться, и долго еще потом свистела она одна.