Неточные совпадения
Не одна она оплакивала разлуку: сильно горевал тоже камердинер Сашеньки, Евсей. Он отправлялся с барином в Петербург, покидал самый теплый угол в дому, за лежанкой, в комнате Аграфены, первого министра в хозяйстве Анны Павловны и —
что всего важнее
для Евсея — первой ее ключницы.
— Я не столько
для себя самой, сколько
для тебя же отговариваю. Зачем ты едешь? Искать счастья? Да разве тебе здесь нехорошо? разве мать день-деньской не думает о том, как бы угодить всем твоим прихотям? Конечно, ты в таких летах,
что одни материнские угождения не составляют счастья; да я и не требую этого. Ну, погляди вокруг себя: все смотрят тебе в глаза. А дочка Марьи Карповны, Сонюшка?
Что… покраснел? Как она, моя голубушка — дай бог ей здоровья — любит тебя: слышь, третью ночь не спит!
Гораздо более беды
для него было в том,
что мать его, при всей своей нежности, не могла дать ему настоящего взгляда на жизнь и не приготовила его на борьбу с тем,
что ожидало его и ожидает всякого впереди.
Он был того мнения,
что это неудобно — и
для себя и
для других.
Но, с другой стороны, представлялось вот
что: мать отправила сына прямо к нему, на его руки, не зная, захочет ли он взять на себя эту обузу, даже не зная, жив ли он и в состоянии ли сделать что-нибудь
для племянника.
Только
что Петр Иваныч расположился бриться, как явился Александр Федорыч. Он было бросился на шею к дяде, но тот, пожимая мощной рукой его нежную, юношескую руку, держал его в некотором отдалении от себя, как будто
для того, чтобы наглядеться на него, а более, кажется, затем, чтобы остановить этот порыв и ограничиться пожатием.
— В
чем тут извиняться? Ты очень хорошо сделал. Матушка твоя бот знает
что выдумала. Как бы ты ко мне приехал, не знавши, можно ли у меня остановиться, или нет? Квартира у меня, как видишь, холостая,
для одного: зала, гостиная, столовая, кабинет, еще рабочий кабинет, гардеробная да туалетная — лишней комнаты нет. Я бы стеснил тебя, а ты меня… А я нашел
для тебя здесь же в доме квартиру…
— «Хотя и не вешается мне на шею», — продолжал диктовать Петр Иваныч. Александр, не дотянувшись до него, поскорей сел на свое место. — А желает добра потому,
что не имеет причины и побуждения желать зла и потому
что его просила обо мне моя матушка, которая делала некогда
для него добро. Он говорит,
что меня не любит — и весьма основательно: в две недели нельзя полюбить, и я еще не люблю его, хотя и уверяю в противном».
Любви и дружбе тоже верит, только не думает,
что они упали с неба в грязь, а полагает,
что они созданы вместе с людьми и
для людей,
что их так и надобно понимать и вообще рассматривать вещи пристально, с их настоящей стороны, а не заноситься бог знает куда.
Это, говорит он, придет само собою — без зову; говорит,
что жизнь не в одном только этом состоит,
что для этого, как
для всего прочего, бывает свое время, а целый век мечтать об одной любви — глупо.
— Нет, — отвечал дядя, — он не говорил, да мы лучше положимся на него; сами-то, видишь, затрудняемся в выборе, а он уж знает, куда определить. Ты ему не говори о своем затруднении насчет выбора, да и о проектах тоже ни слова: пожалуй, еще обидится,
что не доверяем ему, да пугнет порядком: он крутенек. Я бы тебе не советовал говорить и о вещественных знаках здешним красавицам: они не поймут этого, где им понять! это
для них слишком высоко: и я насилу вникнул, а они будут гримасничать.
Я тоже стану отвечать ей, напишу,
что я, за ее добро ко мне, сделал
для тебя все,
что мог.
— Как же, я содержу
для тебя шпионов на жалованье. С
чего ты взял,
что я так забочусь о тебе? мне
что за дело?
Уж я сказал тебе,
что с твоими идеями хорошо сидеть в деревне, с бабой да полдюжиной ребят, а здесь надо дело делать;
для этого беспрестанно надо думать и помнить,
что делал вчера,
что делаешь сегодня, чтобы знать,
что нужно делать завтра, то есть жить с беспрерывной поверкой себя и своих занятий.
— А где ж ягоды,
что ты приготовила
для Александра Федорыча? — спросила мать.
Ему противно было слушать, как дядя, разбирая любовь его, просто, по общим и одинаким будто бы
для всех законам, профанировал это высокое, святое, по его мнению, дело. Он таил свои радости, всю эту перспективу розового счастья, предчувствуя,
что чуть коснется его анализ дяди, то, того и гляди, розы рассыплются в прах или превратятся в назем. А дядя сначала избегал его оттого,
что вот, думал, малый заленится, замотается, придет к нему за деньгами, сядет на шею.
Справедливость требует сказать,
что она иногда на вздохи и стихи отвечала зевотой. И не мудрено: сердце ее было занято, но ум оставался празден. Александр не позаботился дать ему пищи. Год, назначенный Наденькою
для испытания, проходил. Она жила с матерью опять на той же даче. Александр заговаривал о ее обещании, просил позволения поговорить с матерью. Наденька отложила было до переезда в город, но Александр настаивал.
Александр, несмотря на приглашение Марьи Михайловны — сесть поближе, сел в угол и стал смотреть в книгу,
что было очень не светски, неловко, неуместно. Наденька стала за креслом матери, с любопытством смотрела на графа и слушала,
что и как он говорит: он был
для нее новостью.
Две недели: какой срок
для влюбленного! Но он все ждал: вот пришлют человека узнать,
что с ним? не болен ли? как это всегда делалось, когда он захворает или так, закапризничает. Наденька сначала, бывало, от имени матери сделает вопрос по форме, а потом
чего не напишет от себя! Какие милые упреки, какое нежное беспокойство!
что за нетерпение!
Граф такой добрый, такой обходительный:
чего,
чего не делает
для нас; как ее балует!
Наденька ушла в сад; граф не пошел с ней. С некоторого времени и он и Наденька как будто избегали друг друга при Александре. Он иногда застанет их в саду или в комнате одних, но потом они разойдутся и при нем уже не сходятся более. Новое, страшное открытие
для Александра: знак,
что они в заговоре.
— То,
что для меня дороже всех сокровищ в мире, — сказал Александр.
— Ну так воля твоя, — он решит в его пользу. Граф, говорят, в пятнадцати шагах пулю в пулю так и сажает, а
для тебя, как нарочно, и промахнется! Положим даже,
что суд божий и попустил бы такую неловкость и несправедливость: ты бы как-нибудь ненарочно и убил его —
что ж толку? разве ты этим воротил бы любовь красавицы? Нет, она бы тебя возненавидела, да притом тебя бы отдали в солдаты… А главное, ты бы на другой же день стал рвать на себе волосы с отчаяния и тотчас охладел бы к своей возлюбленной…
Надо было заметить,
что ее поражает и ослепляет более всего в нем, и тогда искусно нападать на эти стороны, объяснить их просто, представлять в обыкновенном виде, показать,
что новый герой… так себе… и только
для нее надел праздничный наряд…
Нет!
что ни говорите, а
для меня больше упоения — любить всеми силами души, хоть и страдать, нежели быть любимым, не любя или любя как-то вполовину,
для забавы, по отвратительной системе, и играть с женщиной, как с комнатной собачонкой, а потом оттолкнуть…
— За
что тут благодарить? разве ты
для нее, из угождения к ней любил? хотел услужить ей,
что ли? так
для этого ты бы лучше мать полюбил.
Ему как-то нравилось играть роль страдальца. Он был тих, важен, туманен, как человек, выдержавший, по его словам, удар судьбы, — говорил о высоких страданиях, о святых, возвышенных чувствах, смятых и втоптанных в грязь — «и кем? — прибавлял он, — девчонкой, кокеткой и презренным развратником, мишурным львом. Неужели судьба послала меня в мир
для того, чтоб все,
что было во мне высокого, принести в жертву ничтожеству?»
— Дядюшка твердит,
что я должен быть благодарен Наденьке, — продолжал он, — за
что?
чем ознаменована эта любовь? всё пошлости, всё общие места. Было ли какое-нибудь явление, которое бы выходило из обыкновенного круга ежедневных дрязгов? Видно ли было в этой любви сколько-нибудь героизма и самоотвержения? Нет, она все почти делала с ведома матери! отступила ли
для меня хоть раз от условий света, от долга? — никогда! И это любовь!!! Девушка — и не умела влить поэзии в это чувство!
Муж ее неутомимо трудился и все еще трудится. Но
что было главною целью его трудов? Трудился ли он
для общей человеческой цели, исполняя заданный ему судьбою урок, или только
для мелочных причин, чтобы приобресть между людьми чиновное и денежное значение,
для того ли, наконец, чтобы его не гнули в дугу нужда, обстоятельства? Бог его знает. О высоких целях он разговаривать не любил, называя это бредом, а говорил сухо и просто,
что надо дело делать.
— у Грибоедова: «Но
что теперь во мне кипит, волнует, бесит („Горе от ума“, действие третье, явление 1)] Слушайте же: вы знаете, я имел друга, которого не видал несколько лет, но
для которого у меня всегда оставался уголок в сердце.
— Как
для вас пококетничать, — заметил Петр Иваныч. — Всякому свое, моя милая!
Чего же еще?
— Я не сделал людям зла! — с достоинством произнес Александр, — я исполнил в отношении к ним все… У меня сердце любящее; я распахнул широкие объятия
для людей, а они
что сделали?
— Хорошо. Стало быть, тебе известно,
что она живет, дышит только тобою,
что всякая твоя радость и горе — радость и горе
для нее. Она теперь время считает не месяцами, не неделями, а вестями о тебе и от тебя… Скажи-ка, давно ли ты писал к ней?
— Все испытывают эти вещи, — продолжал Петр Иваныч, обращаясь к племяннику, — кого не трогают тишина или там темнота ночи,
что ли, шум дубравы, сад, пруды, море? Если б это чувствовали одни художники, так некому было бы понимать их. А отражать все эти ощущения в своих произведениях — это другое дело:
для этого нужен талант, а его у тебя, кажется, нет. Его не скроешь: он блестит в каждой строке, в каждом ударе кисти…
— Это из рук вон, Петр Иваныч! — начала жена чуть не со слезами. — Ты хоть что-нибудь скажи. Я видала,
что ты в знак одобрения качал головой, стало быть, тебе понравилось. Только по упрямству не хочешь сознаться. Как сознаться,
что нам нравится повесть! мы слишком умны
для этого. Признайся,
что хорошо.
— Вот, прекрасно! стану я возить тебя
для этого по домам! После этого недостает только, чтоб я тебе закрывал на ночь рот платком от мух! Нет, все не то. А вот в
чем дело: влюби-ка в себя Тафаеву.
— Можно, но не
для тебя. Не бойся: я такого мудреного поручения тебе не дам. Ты вот только
что сделай. Ухаживай за Тафаевой, будь внимателен, не давай Суркову оставаться с ней наедине… ну, просто взбеси его. Мешай ему: он слово, ты два, он мнение, ты опровержение. Сбивай его беспрестанно с толку, уничтожай на каждом шагу…
— Сурков не опасен, — продолжал дядя, — но Тафаева принимает очень немногих, так
что он может, пожалуй, в ее маленьком кругу прослыть и львом и умником. На женщин много действует внешность. Он же мастер угодить, ну, его и терпят. Она, может быть, кокетничает с ним, а он и того… И умные женщины любят, когда
для них делают глупости, особенно дорогие. Только они любят большею частью при этом не того, кто их делает, а другого… Многие этого не хотят понять, в том числе и Сурков, — вот ты и вразуми его.
— Напротив, тут-то и будет. Если б ты влюбился, ты не мог бы притворяться, она сейчас бы заметила и пошла бы играть с вами с обоими в дураки. А теперь… да ты мне взбеси только Суркова: уж я знаю его, как свои пять пальцев. Он, как увидит,
что ему не везет, не станет тратить деньги даром, а мне это только и нужно… Слушай, Александр, это очень важно
для меня: если ты это сделаешь — помнишь две вазы,
что понравились тебе на заводе? они — твои: только пьедестал ты сам купи.
— Да за
что ж ты станешь даром хлопотать, терять время? Вот прекрасно! Ничего! вазы очень красивы. В наш век без ничего ничего и не сделают. Когда я что-нибудь
для тебя сделаю, предложи мне подарок: я возьму.
— Надеюсь, ты не откажешься исполнить его
для меня. Я
для тебя тоже готов сделать,
что могу: когда понадобятся деньги — обратись… Так в среду! Эта история продолжится месяц, много два. Я тебе скажу, как не нужно будет, тогда и брось.
Вот
что, подумал я сам про себя, свой-то человек: нет, я вижу, родство не пустая вещь: стал ли бы ты так хлопотать
для другого?
— Ну, опять-таки — иногда. Не каждый день: это в самом деле убыточно. Ты, впрочем, скажи мне,
что все это стоит тебе: я не хочу, чтоб ты тратился
для меня; довольно и того,
что ты хлопочешь. Ты дай мне счет. Ну, и долго тут Сурков порол горячку. «Они всегда, говорит, прогуливаются вдвоем пешком или в экипаже там, где меньше народу».
Только совестно мне,
что ты так хлопочешь
для меня.
Она любила в первый раз — это бы еще ничего — нельзя же полюбить прямо во второй раз; но беда была в том,
что сердце у ней было развито донельзя, обработано романами и приготовлено не то
что для первой, но
для той романической любви, которая существует в некоторых романах, а не в природе, и которая оттого всегда бывает несчастлива,
что невозможна на деле.
Родители сами отступились от воспитания, полагая,
что все их заботы кончаются тем, чтоб, положась на рекомендацию добрых приятелей, нанять француза Пуле,
для обучения французской литературе и другим наукам; далее немца Шмита, потому
что это принято — учиться, но отнюдь не выучиваться по-немецки; наконец, русского учителя Ивана Иваныча.
Про Мольера говорила,
что он пишет
для театра; из Расина выучила знаменитую тираду: «A peine nous sortions des portes de Trezènes».
Он отворил, или, правильнее, вскрыл шкаф, вынул одну дверцу совсем и приставил ее к стенке, потому
что шкаф с давних пор не имел ни петель, ни замка, — достал оттуда старые сапоги, полголовы сахару, бутылку с нюхательным табаком, графин с водкой и корку черного хлеба, потом изломанную кофейную мельницу, далее бритвенницу с куском мыла и с щеточкой в помадной банке, старые подтяжки, оселок
для перочинного ножа и еще несколько подобной дряни.
— Я думал,
что для полноты нашего счастья недостает…
— Сжальтесь надо мной! — заговорила она, — не покидайте меня;
что я теперь без вас буду делать? я не вынесу разлуки. Я умру! Подумайте: женщины любят иначе, нежели мужчины: нежнее, сильнее.
Для них любовь — все, особенно
для меня: другие кокетничают, любят свет, шум, суету; я не привыкла к этому, у меня другой характер. Я люблю тишину, уединение, книги, музыку, но вас более всего на свете…