— Какое горе? Дома у тебя все обстоит благополучно: это я знаю из писем, которыми матушка твоя угощает меня ежемесячно;
в службе уж ничего не может быть хуже того, что было; подчиненного на шею посадили: это последнее дело. Ты говоришь, что ты здоров, денег не потерял, не проиграл… вот что важно, а с прочим со всем легко справиться; там следует вздор, любовь, я думаю…
— Отличиться хочется? — продолжал он, — тебе есть чем отличиться. Редактор хвалит тебя, говорит, что статьи твои о сельском хозяйстве обработаны прекрасно, в них есть мысль — все показывает, говорит, ученого производителя, а не ремесленника. Я порадовался: «Ба! думаю, Адуевы все не без головы!» — видишь: и у меня есть самолюбие! Ты можешь отличиться и
в службе и приобресть известность писателя…
— Напиши, пожалуйста, к нему, мне нужно поговорить с ним. У них опять перемены
в службе, а он, я думаю, и не знает. Не понимаю, что за беспечность.
— Ты знаешь, Лиза, — сказал он, — какую роль я играю
в службе: я считаюсь самым дельным чиновником в министерстве. Нынешний год буду представлен в тайные советники и, конечно, получу. Не думай, чтоб карьера моя кончилась этим: я могу еще идти вперед… и пошел бы…
Неточные совпадения
А суматоха была оттого, что Анна Павловна отпускала сына
в Петербург на
службу, или, как она говорила, людей посмотреть и себя показать.
Еще, пожалуй,
служба помешает или засидишься поздно
в хороших людях и проспишь.
— Вот видите, дядюшка, я думаю, что
служба — занятие сухое,
в котором не участвует душа, а душа жаждет выразиться, поделиться с ближними избытком чувств и мыслей, переполняющих ее…
— То есть ты хочешь заняться, кроме
службы, еще чем-нибудь — так, что ли,
в переводе? Что ж, очень похвально: чем же? литературой?
Александр с радостным трепетом прислушивался к одобрительному суду друзей, которых у него было множество и на
службе, и по кондитерским, и
в частных домах.
Жизнь Александра разделялась на две половины. Утро поглощала
служба. Он рылся
в запыленных делах, соображал вовсе не касавшиеся до него обстоятельства, считал на бумаге миллионами не принадлежавшие ему деньги. Но порой голова отказывалась думать за других, перо выпадало из рук, и им овладевала та сладостная нега, на которую сердился Петр Иваныч.
Он называл это творить особый мир, и, сидя
в своем уединении, точно сотворил себе из ничего какой-то мир и обретался больше
в нем, а на
службу ходил редко и неохотно, называя ее горькою необходимостью, необходимым злом или печальной прозой.
И только. Но Александр редко заходил, да и некогда было: утро на
службе, после обеда до ночи у Любецких; оставалась ночь, а ночью он уходил
в свой особенный, сотворенный им мир и продолжал творить. Да притом не мешает же ведь соснуть немножко.
Тут он вдруг будто ожил и засыпал меня вопросами: «Что с тобой? да не нуждаешься ли
в чем? да не могу ли я быть тебе полезным по
службе?..» и т. п.
Петр Иваныч, выспавшись, пришел к ним, одетый совсем и со шляпой
в руках. Он тоже посоветовал Александру заняться делом по
службе и по отделу сельского хозяйства для журнала.
В самом деле, по возвращении он нашел до полдюжины записок на столе и сонного лакея
в передней. Слуге не велено было уходить, не дождавшись его.
В записках — упреки, допросы и следы слез. На другой день надо было оправдываться. Он отговорился делом по
службе. Кое-как помирились.
Александр отвык одеваться порядочно. Утром он ходил на
службу в покойном вицмундире, вечером
в старом сюртуке или
в пальто. Ему было неловко во фраке. Там теснило, тут чего-то недоставало; шее было слишком жарко
в атласном платке.
Свежий ветерок врывался сквозь чугунную решетку
в окно и то приподнимал ткань на престоле, то играл сединами священника, или перевертывал лист книги и тушил свечу. Шаги священника и дьячка громко раздавались по каменному полу
в пустой церкви; голоса их уныло разносились по сводам. Вверху,
в куполе, звучно кричали галки и чирикали воробьи, перелетавшие от одного окна к другому, и шум крыльев их и звон колоколов заглушали иногда
службу…
— Ты ничего не замечаешь? А то, что я бросаю
службу, дела — все, и еду с ней
в Италию.
Служба? Служба здесь тоже не была та упорная, безнадежная лямка, которую тянули в Москве; здесь был интерес
в службе. Встреча, услуга, меткое слово, уменье представлять в лицах разные штуки, — и человек вдруг делал карьеру, как Брянцев, которого вчера встретил Степан Аркадьич и который был первый сановник теперь. Эта служба имела интерес.
Неточные совпадения
Стародум.
В одном только: когда он внутренне удостоверен, что
служба его отечеству прямой пользы не приносит! А! тогда поди.
Он был по
службе меня моложе, сын случайного отца, воспитан
в большом свете и имел особливый случай научиться тому, что
в наше воспитание еще и не входило.
Правдин. А я слышал, что он
в военной
службе…
Стародум. Оставя его, поехал я немедленно, куда звала меня должность. Многие случаи имел я отличать себя. Раны мои доказывают, что я их и не пропускал. Доброе мнение обо мне начальников и войска было лестною наградою
службы моей, как вдруг получил я известие, что граф, прежний мой знакомец, о котором я гнушался вспоминать, произведен чином, а обойден я, я, лежавший тогда от ран
в тяжкой болезни. Такое неправосудие растерзало мое сердце, и я тотчас взял отставку.
Вошед
в военную
службу, познакомился я с молодым графом, которого имени я и вспомнить не хочу.