Неточные совпадения
За лежанкой только и было
места, чтоб поставить два стула и стол, на котором готовился чай, кофе, закуска. Евсей прочно занимал
место и за печкой и
в сердце Аграфены. На другом стуле заседала она сама.
Нищи ли вы духом и умом, отметила ли вас природа клеймом безобразия, точит ли жало недуга ваше сердце или тело, наконец отталкивают вас от себя люди и нет вам
места между ними — тем более
места в сердце матери.
Она не могла говорить дальше. Евсей взобрался на козлы. Ямщик, наскучивший долгим ожиданием, как будто ожил; он прижал шапку, поправился на
месте и поднял вожжи; лошади тронулись сначала легкой рысью. Он хлестнул пристяжных разом одну за другой, они скакнули, вытянулись, и тройка ринулась по дороге
в лес. Толпа провожавших осталась
в облаке пыли безмолвна и неподвижна, пока повозка не скрылась совсем из глаз. Антон Иваныч опомнился первый.
— «Хотя и не вешается мне на шею», — продолжал диктовать Петр Иваныч. Александр, не дотянувшись до него, поскорей сел на свое
место. — А желает добра потому, что не имеет причины и побуждения желать зла и потому что его просила обо мне моя матушка, которая делала некогда для него добро. Он говорит, что меня не любит — и весьма основательно:
в две недели нельзя полюбить, и я еще не люблю его, хотя и уверяю
в противном».
В одном
месте он замечал, как исподтишка смеялись над его юношескою восторженностью и прозвали романтиком.
В службе заметили способности Александра и дали ему порядочное
место.
—
В разговоре у ней вы не услышите пошлых общих
мест. Каким светлым умом блестят ее суждения! что за огонь
в чувствах! как глубоко понимает она жизнь! Вы своим взглядом отравляете ее, а Наденька мирит меня с нею.
— Александр! — вскричал, вскочив с
места, Петр Иваныч, — закрой скорей свой клапан — весь пар выпустил! Ты сумасшедший! смотри, что ты наделал!
в одну секунду ровно две глупости: перемял прическу и закапал письмо. Я думал, ты совсем отстал от своих привычек. Давно ты не был таким. Посмотри, посмотри, ради бога, на себя
в зеркало: ну, может ли быть глупее физиономия? а неглуп!
Как они принялись работать, как стали привскакивать на своих
местах! куда девалась усталость? откуда взялась сила? Весла так и затрепетали по воде. Лодка — что скользнет, то саженей трех как не бывало. Махнули раз десяток — корма уже описала дугу, лодка грациозно подъехала и наклонилась у самого берега. Александр и Наденька издали улыбались и не сводили друг с друга глаз. Адуев ступил одной ногой
в воду вместо берега. Наденька засмеялась.
Потом медленными шагами, едва удерживаясь, чтоб не ринуться опрометью вон, он перешел к фортепиано, постучал
в разных
местах по клавишам, взял с лихорадочным трепетом ноты с пюпитра, взглянул
в них и положил назад; имел даже твердость понюхать два цветка и разбудить попугая.
Заря охватила уже полнеба, когда Адуев сел
в лодку. Гребцы
в ожидании обещанной награды поплевали на руки и начали было по-давешнему привскакивать на
местах, изо всей мочи работая веслами.
Потом он посылал стихи под чужим именем
в журнал. Их печатали, потому что они были недурны,
местами не без энергии и все проникнуты пылким чувством; написаны гладко.
Александр взбесился и отослал
в журнал, но ему возвратили и то и другое.
В двух
местах на полях комедии отмечено было карандашом: «Недурно» — и только.
В повести часто встречались следующие отметки: «Слабо, неверно, незрело, вяло, неразвито» и проч., а
в конце сказано было: «Вообще заметно незнание сердца, излишняя пылкость, неестественность, все на ходулях, нигде не видно человека… герой уродлив… таких людей не бывает… к напечатанию неудобно! Впрочем, автор, кажется, не без дарования, надо трудиться!..»
В одной повести
местом действия избрал он Америку; обстановка была роскошная; американская природа, горы, и среди всего этого изгнанник, похитивший свою возлюбленную.
Все благоприятствовало ему. Кареты у подъезда не было. Тихо прошел он залу и на минуту остановился перед дверями гостиной, чтобы перевести дух. Там Наденька играла на фортепиано. Дальше через комнату сама Любецкая сидела на диване и вязала шарф. Наденька, услыхавши шаги
в зале, продолжала играть тише и вытянула головку вперед. Она с улыбкой ожидала появления гостя. Гость появился, и улыбка мгновенно исчезла;
место ее заменил испуг. Она немного изменилась
в лице и встала со стула. Не этого гостя ожидала она.
— Видишь ли? — продолжал дядя, — там Софья, тут Надежда,
в другом
месте Марья. Сердце — преглубокий колодезь: долго не дощупаешься дна. Оно любит до старости…
— О, не напоминайте, не напоминайте! — говорил Александр, махая рукой, — вам хорошо так рассуждать, потому что вы уверены
в любимой вами женщине; я бы желал посмотреть, что бы вы сделали на моем
месте?..
— Дядюшка твердит, что я должен быть благодарен Наденьке, — продолжал он, — за что? чем ознаменована эта любовь? всё пошлости, всё общие
места. Было ли какое-нибудь явление, которое бы выходило из обыкновенного круга ежедневных дрязгов? Видно ли было
в этой любви сколько-нибудь героизма и самоотвержения? Нет, она все почти делала с ведома матери! отступила ли для меня хоть раз от условий света, от долга? — никогда! И это любовь!!! Девушка — и не умела влить поэзии
в это чувство!
— Да хорошего ничего не скажешь. Сонин всегда даст хороший совет, когда пройдет беда, а попробуйте обратиться
в нужде… так он и отпустит без ужина домой, как лисица волка. Помните, как он юлил перед вами, когда искал
места чрез ваше посредство? А теперь послушайте, что говорит про вас…
В этой повести действие происходило уже не
в Америке, а где-то
в тамбовской деревне. Действующие лица были обыкновенные люди: клеветники, лжецы и всякого рода изверги — во фраках, изменницы
в корсетах и
в шляпках. Все было прилично, на своих
местах.
Александр уже протянул руку, но
в ту же секунду пламя озарило и кресла, и лицо Петра Иваныча, и стол; вся тетрадь вспыхнула и через минуту потухла, оставив по себе кучу черного пепла, по которому
местами пробегали огненные змейки.
— Он все врет, — продолжал Петр Иваныч. — Я после рассмотрел, о чем он хлопочет. Ему только бы похвастаться, — чтоб о нем говорили, что он
в связи с такой-то, что видят
в ложе у такой-то, или что он на даче сидел вдвоем на балконе поздно вечером, катался, что ли, там с ней где-нибудь
в уединенном
месте,
в коляске или верхом. А между тем выходит, что эти так называемые благородные интриги — чтоб черт их взял! — гораздо дороже обходятся, чем неблагородные. Вот из чего бьется, дурачина!
— Какое коварство! Одну минуту, когда знаете, что за
место подле вас я не взял бы
места в раю.
Не было ни одного загородного
места, которого бы они не посетили, ни одной пьесы, которой бы они не видали вместе, ни одной книги, которую бы не прочитали и не обсудили. Они изучили чувства, образ мыслей, достоинства и недостатки друг друга, и ничто уже не мешало им привести
в исполнение задуманный план.
О будущем они перестали говорить, потому что Александр при этом чувствовал какое-то смущение, неловкость, которой не мог объяснить себе, и старался замять разговор. Он стал размышлять, задумываться. Магический круг,
в который заключена была его жизнь любовью,
местами разорвался, и ему вдали показались то лица приятелей и ряд разгульных удовольствий, то блистательные балы с толпой красавиц, то вечно занятой и деловой дядя, то покинутые занятия…
— Нужды нет. Вот я нашел себе
место и буду сидеть на нем век. Нашел простых, незатейливых людей, нужды нет, что ограниченных умом, играю с ними
в шашки и ужу рыбу — и прекрасно! Пусть я, по-вашему, буду наказан за это, пусть лишусь наград, денег, почета, значения — всего, что так льстит вам. Я навсегда отказываюсь…
Ему странно казалось, как это все не ходят сонные, как он, не плачут и, вместо того чтоб болтать о погоде, не говорят о тоске и взаимных страданиях, а если и говорят, так о тоске
в ногах или
в другом
месте, о ревматизме или геморрое.
— Какой клев, когда под руку говорят, — отвечал тот сердито. — Вот тут прошел какой-то леший, болтнул под руку — и хоть бы клюнуло с тех пор. А вы, видно, близко
в этих
местах изволите жить? — спросил он у Эдипа.
—
В третий раз, мол,
места не дают.
«Она любит меня, — думал Александр, едучи домой. — Боже мой, какая скука! как это нелепо: теперь нельзя и приехать сюда, а
в этом
месте рыба славно клюет… досадно!»
Наконец, когда она, полубольная, с безнадежностью
в душе, сидела однажды на своем
месте под деревом, вдруг послышался ей шорох; она обернулась и задрожала от радостного испуга: перед ней, сложа руки крестом, стоял Александр.
Александр вышел,
в каком положении — пусть судит читатель, если только ему не совестно будет на минуту поставить себя на его
место. У моего героя брызнули даже слезы из глаз, слезы стыда, бешенства на самого себя, отчаяния…
А Адуев с Костяковым давно уже удили где-то
в противоположной стороне от этого
места.
Отыскав
в зале
место для Лизаветы Александровны, Адуев прислонился к колонне, под сенью какого-то плечистого меломана, и начал скучать. Он тихонько зевнул
в руку, но не успел закрыть рта, как раздались оглушительные рукоплескания, приветствовавшие артиста. Александр и не взглянул на него.
— Не приказывали! Ему, голубчику моему, все равно, что ни подложи — все скушает. А тебе и этого
в голову не пришло? Ты разве забыл, что он здесь кушал всё сдобные булки? Покупать постные булки! Верно, ты деньги-то
в другое
место относил? Вот я тебя! Ну, что еще? говори…