Он, в подтверждение чистоты исповедуемого им учения об изящном, призывал тень Байрона, ссылался на
Гете и на Шиллера. Героем, возможным в драме или в повести, он воображал не иначе как какого-нибудь корсара или великого поэта, артиста и заставлял их действовать и чувствовать по-своему.
Он бежал веселых игр за радостным столом и очутился один в своей комнате, наедине с собой, с забытыми книгами. Но книга вываливалась из рук, перо не слушалось вдохновения. Шиллер,
Гете, Байрон являли ему мрачную сторону человечества — светлой он не замечал: ему было не до нее.