— Что же мне делать, cousin: я не понимаю? Вы сейчас сказали, что для того, чтобы понять жизнь, нужно, во-первых, снять портьеру с нее. Положим, она снята, и я
не слушаюсь предков: я знаю, зачем, куда бегут все эти люди, — она указала на улицу, — что их занимает, тревожит: что же нужно, во-вторых?
— Странный, своеобычный человек, — говорила она и надивиться не могла, как это он
не слушается ее и не делает, что она указывает. Разве можно жить иначе? Тит Никоныч в восхищении от нее, сам Нил Андреич отзывается одобрительно, весь город тоже уважает ее, только Маркушка зубы скалит, когда увидит ее, — но он пропащий человек.
— Марфенька все пересказала мне, как вы проповедовали ей свободу любви, советовали
не слушаться бабушки, а теперь сами хуже бабушки! Требуете чужих тайн…
— Чего, чего! — повторил он, — во-первых, я люблю вас и требую ответа полного… А потом верьте мне и слушайтесь! Разве во мне меньше пыла и страсти, нежели в вашем Райском, с его поэзией? Только я не умею говорить о ней поэтически, да и не надо. Страсть не разговорчива… А вы не верите,
не слушаетесь!..
Неточные совпадения
Maman была строга и серьезна, никогда
не шутила, почти
не смеялась, ласкала мало, все ее
слушались в доме: няньки, девушки, гувернантки делали все, что она приказывала, и папа тоже.
Любила, чтоб к ней губернатор изредка заехал с визитом, чтобы приезжее из Петербурга важное или замечательное лицо непременно побывало у ней и вице-губернаторша подошла, а
не она к ней, после обедни в церкви поздороваться, чтоб, когда едет по городу, ни один встречный
не проехал и
не прошел,
не поклонясь ей, чтобы купцы засуетились и бросили прочих покупателей, когда она явится в лавку, чтоб никогда никто
не сказал о ней дурного слова, чтобы дома все ее
слушались, до того чтоб кучера никогда
не курили трубки ночью, особенно на сеновале, и чтоб Тараска
не напивался пьян, даже когда они могли бы делать это так, чтоб она
не узнала.
— Нету денег! — коротко сказала она. —
Не дам: если
не добром, так неволей
послушаешься бабушки!
— Была бы несчастнейшее создание — верю, бабушка, — и потому, если Марфенька пересказала вам мой разговор, то она должна была также сказать, что я понял ее и что последний мой совет был —
не выходить из вашей воли и
слушаться отца Василья…
— Ведь это верно, бабушка: вы мудрец. Да здесь, я вижу, — непочатый угол мудрости! Бабушка, я отказываюсь перевоспитывать вас и отныне ваш послушный ученик, только прошу об одном —
не жените меня. Во всем остальном буду
слушаться вас. Ну, так что же попадья?
— А я
послушаюсь — и без ее согласия
не сделаю ни шагу, как без согласия бабушки. И если
не будет этого согласия, ваша нога
не будет в доме здесь, помните это, monsieur Викентьев, — вот что!
— Отдайте мне только Марфу Васильевну, и я буду тише воды, ниже травы, буду
слушаться, даже ничего…
не съем без вашего спроса…
— Я вот
слушаюсь вас и верю, когда вижу, что вы дело говорите, — сказал он. — Вас смущала резкость во мне, — я сдерживаюсь. Отыскал я старые манеры и скоро буду, как Тит Никоныч, шаркать ножкой, кланяясь, и улыбаться.
Не бранюсь,
не ссорюсь, меня
не слыхать. Пожалуй, скоро ко всенощной пойду… Чего еще!
И точно: час без малого // Последыш говорил! // Язык его
не слушался: // Старик слюною брызгался, // Шипел! И так расстроился, // Что правый глаз задергало, // А левый вдруг расширился // И — круглый, как у филина, — // Вертелся колесом. // Права свои дворянские, // Веками освященные, // Заслуги, имя древнее // Помещик поминал, // Царевым гневом, Божиим // Грозил крестьянам, ежели // Взбунтуются они, // И накрепко приказывал, // Чтоб пустяков не думала, // Не баловалась вотчина, // А слушалась господ!
Всё шло хорошо и дома; но за завтраком Гриша стал свистать и, что было хуже всего,
не послушался Англичанки, и был оставлен без сладкого пирога. Дарья Александровна не допустила бы в такой день до наказания, если б она была тут; но надо было поддержать распоряжение Англичанки, и она подтвердила ее решение, что Грише не будет сладкого пирога. Это испортило немного общую радость.
Неточные совпадения
Долгонько
слушались, // Весь город разукрасили, // Как Питер монументами, // Казненными коровами, // Пока
не догадалися, // Что спятил он с ума!» // Еще приказ: «У сторожа, // У ундера Софронова, // Собака непочтительна: // Залаяла на барина, // Так ундера прогнать, // А сторожем к помещичьей // Усадьбе назначается // Еремка!..» Покатилися // Опять крестьяне со смеху: // Еремка тот с рождения // Глухонемой дурак!
Народу
не задерживал, // Приказчик, управляющий, // Богатые помещики // И мужики беднейшие — // Все очереди
слушались, // Порядок строгий вел!
Но это говорили его вещи, другой же голос в душе говорил, что
не надо подчиняться прошедшему и что с собой сделать всё возможно. И,
слушаясь этого голоса, он подошел к углу, где у него стояли две пудовые гири, и стал гимнастически поднимать их, стараясь привести себя в состояние бодрости. За дверью заскрипели шаги. Он поспешно поставил гири.
И я до сих пор
не знаю, хорошо ли сделала, что
послушалась ее в это ужасное время, когда она приезжала ко мне в Москву.
— Никогда. Предоставь мне. Всю низость, весь ужас своего положения я знаю; но это
не так легко решить, как ты думаешь. И предоставь мне, и
слушайся меня. Никогда со мной
не говори об этом. Обещаешь ты мне?… Нет, нет, обещай!…