Неточные совпадения
Он так и говорит со стены: «Держи себя достойно», — чего: человека, женщины, что ли? нет, — «достойно рода, фамилии», и если, Боже сохрани, явится человек с вчерашним
именем, с добытым собственной головой и руками значением — «не возводи
на него глаз, помни, ты носишь
имя Пахотиных!..» Ни лишнего взгляда, ни смелой, естественной симпатии…
Наконец вот выставка. Он из угла смотрит
на свою картину, но ее не видать, перед ней толпа, там произносят его
имя. Кто-то изменил ему, назвал его, и толпа от картины обратилась к нему.
— Да, читал и аккомпанировал мне
на скрипке: он был странен, иногда задумается и молчит полчаса, так что вздрогнет, когда я назову его по
имени, смотрит
на меня очень странно… как иногда вы смотрите, или сядет так близко, что испугает меня. Но мне не было… досадно
на него… Я привыкла к этим странностям; он раз положил свою руку
на мою: мне было очень неловко. Но он не замечал сам, что делает, — и я не отняла руки. Даже однажды… когда он не пришел
на музыку,
на другой день я встретила его очень холодно…
Она порицала и осмеивала подруг и знакомых, когда они увлекались, живо и с удовольствием расскажет всем, что сегодня
на заре застали Лизу, разговаривающую с письмоводителем чрез забор в саду, или что вон к той барыне (и
имя, отчество и фамилию скажет) ездит все барин в карете и выходит от нее часу во втором ночи.
— Во
имя того же, во
имя чего занял у вас деньги, то есть мне нужны они, а у вас есть. И тут то же: вы возьмете
на себя, вам ничего не сделают, а меня упекут — надеюсь, это логика!
Он сел и погрузился в свою задачу о «долге», думал, с чего начать. Он видел, что мягкость тут не поможет: надо бросить «гром»
на эту играющую позором женщину, назвать по
имени стыд, который она так щедро льет
на голову его друга.
— Вот как! Не тот ли это счастливец,
на которого ты намекала и которого
имя обещала сказать?
— Так вы — «новая грядущая сила»? — спросила она, глядя
на него с любопытством и иронией. — Да кто вы такой? Или
имя ваше — тайна?
Наконец он решил подойти стороной: нельзя ли ему самому угадать что-нибудь из ее ответов
на некоторые прежние свои вопросы, поймать
имя, остановить ее
на нем и облегчить ей признание, которое самой ей сделать, по-видимому, было трудно, хотя и хотелось, и даже обещала она сделать, да не может.
— Да, — припомнила она и достала из кармана портмоне. — Возьмите у золотых дел мастера Шмита porte-bouquet. [подставку для букета (фр.).] Я еще
на той неделе выбрала подарить Марфеньке в день рождения, — только велела вставить несколько жемчужин, из своих собственных, и вырезать ее
имя. Вот деньги.
Когда он открывал глаза утром, перед ним стоял уже призрак страсти, в виде непреклонной, злой и холодной к нему Веры, отвечающей смехом
на его требование открыть ему
имя,
имя — одно, что могло нанести решительный удар его горячке, сделать спасительный перелом в болезни и дать ей легкий исход.
— Боже мой, ужели она до поздней ночи остается
на этих свиданиях? Да кто, что она такое эта моя статуя, прекрасная, гордая Вера? Она там; может быть, хохочет надо мной, вместе с ним… Кто он? Я хочу знать — кто он? — в ярости сказал он вслух. —
Имя,
имя! Я ей — орудие, ширма, покрышка страсти… Какой страсти!
— И зовете меня
на помощь; думал, что пришла пора медведю «сослужить службу», и чуть было не оказал вам в самом деле «медвежьей услуги», — добавил он, вынимая из кармана и показывая ей обломок бича. — От этого я позволил себе сделать вам дерзкий вопрос об
имени… Простите меня, ради Бога, и скажите и остальное: зачем вы открыли мне это?
Иногда, в этом безусловном рвении к какой-то новой правде, виделось ей только неуменье справиться с старой правдой, бросающееся к новой, которая давалась не опытом и борьбой всех внутренних сил, а гораздо дешевле, без борьбы и сразу,
на основании только слепого презрения ко всему старому, не различавшего старого зла от старого добра, и принималась
на веру от не проверенных ничем новых авторитетов, невесть откуда взявшихся новых людей — без
имени, без прошедшего, без истории, без прав.
Она добиралась в проповеди и увлечениях Марка чего-нибудь верного и живого,
на что можно опереться, что можно полюбить, что было так прочно, необманчиво в старой жизни, которой, во
имя этого прочного, живого и верного, она прощала ее смешные, вредные уродливости, ее весь отживший сор.
Она с удивлением глядела
на него. Она едва решалась назвать Марка, думая, что дотронется до него этим
именем, как каленым железом, — а он о здоровье его спрашивает!
Поглядев еще
на него, она перестала удивляться. Если б вместо
имени Марка она назвала Карпа, Сидора — действие было бы одно и то же. Райский машинально слушал и не слыхал.
О Вере не произнесли ни слова, ни тот, ни другой. Каждый знал, что тайна Веры была известна обоим, и от этого им было неловко даже произносить ее
имя. Кроме того, Райский знал о предложении Тушина и о том, как он вел себя и какая страдательная роль выпала ему
на долю во всей этой драме.
Рядом с красотой — видел ваши заблуждения, страсти, падения, падал сам, увлекаясь вами, и вставал опять и все звал вас,
на высокую гору, искушая — не дьявольской заманкой, не царством суеты, звал
именем другой силы
на путь совершенствования самих себя, а с собой и нас: детей, отцов, братьев, мужей и… друзей ваших!
Неточные совпадения
Морозна ночь, всё небо ясно; // Светил небесных дивный хор // Течет так тихо, так согласно… // Татьяна
на широкий двор // В открытом платьице выходит, //
На месяц зеркало наводит; // Но в темном зеркале одна // Дрожит печальная луна… // Чу… снег хрустит… прохожий; дева // К нему
на цыпочках летит, // И голосок ее звучит // Нежней свирельного напева: // Как ваше
имя? Смотрит он // И отвечает: Агафон.
— Переведи их
на меня,
на мое
имя.
Какое ни придумай
имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится не
на живот, а
на смерть, станет говорить, что автор нарочно приезжал секретно, с тем чтобы выведать все, что он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и к какой Аграфене Ивановне наведывается, и что любит покушать.
Чичиков поблагодарил хозяйку, сказавши, что ему не нужно ничего, чтобы она не беспокоилась ни о чем, что, кроме постели, он ничего не требует, и полюбопытствовал только знать, в какие места заехал он и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу,
на что старуха сказала, что и не слыхивала такого
имени и что такого помещика вовсе нет.
Отдохнувши, он написал
на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин,
имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию.