Неточные совпадения
— Говоря о себе, не ставьте себя наряду со мной, кузина: я урод, я… я… не знаю, что я такое, и
никто этого не знает. Я больной, ненормальный человек, и притом я отжил, испортил, исказил… или нет, не понял своей
жизни. Но вы цельны, определенны, ваша судьба так ясна, и между тем я мучаюсь за вас. Меня терзает, что даром уходит
жизнь, как река, текущая в пустыне… А то ли суждено вам природой? Посмотрите на себя…
— Я не проповедую коммунизма, кузина, будьте покойны. Я только отвечаю на ваш вопрос: «что делать», и хочу доказать, что
никто не имеет права не знать
жизни.
Жизнь сама тронет, коснется, пробудит от этого блаженного успения — и иногда очень грубо. Научить «что делать» — я тоже не могу, не умею. Другие научат. Мне хотелось бы разбудить вас: вы спите, а не живете. Что из этого выйдет, я не знаю — но не могу оставаться и равнодушным к вашему сну.
Заехали они еще к одной молодой барыне, местной львице, Полине Карповне Крицкой, которая смотрела на
жизнь, как на ряд побед, считая потерянным день, когда на нее
никто не взглянет нежно или не шепнет ей хоть намека на нежность.
Она прожила бы до старости, не упрекнув ни
жизнь, ни друга, ни его непостоянную любовь, и
никого ни в чем, как не упрекает теперь
никого и ничто за свою смерть. И ее болезненная, страдальческая
жизнь, и преждевременная смерть казались ей — так надо.
Я — не тетушка, не папа, не предок ваш, не муж:
никто из них не знал
жизни: все они на ходулях, все замкнулись в кружок старых, скудных понятий, условного воспитания, так называемого тона, и нищенски пробавляются ими.
— Что же, cousin, чему я должна верить: им ли? — она указала на предков, — или, бросив все, не слушая
никого, вмешаться в толпу и жить «новою
жизнью»?
Он пошел поскорее, вспомнив, что у него была цель прогулки, и поглядел вокруг, кого бы спросить, где живет учитель Леонтий Козлов. И
никого на улице: ни признака
жизни. Наконец он решился войти в один из деревянных домиков.
Толкую им эту образцовую
жизнь, как толкуют образцовых поэтов: разве это теперь уж не надо
никому? — говорил он, глядя вопросительно на Райского.
Опенкин в нескольких словах сам рассказал историю своей
жизни.
Никто никогда не давал себе труда, да и не нужно
никому было разбирать, кто прав, кто виноват был в домашнем разладе, он или жена.
Да если б ты еще был честен, так
никто бы тебя и не корил этим, а ты наворовал денег — внук мой правду сказал, — и тут, по слабости, терпели тебя, и молчать бы тебе да каяться под конец за темную
жизнь.
Он какой-то артист: все рисует, пишет, фантазирует на фортепиано (и очень мило), бредит искусством, но, кажется, как и мы, грешные, ничего не делает и чуть ли не всю
жизнь проводит в том, что «поклоняется красоте», как он говорит: просто влюбчив по-нашему, как, помнишь, Дашенька Семечкина, которая была однажды заочно влюблена в испанского принца, увидевши портрет его в немецком календаре, и не пропускала
никого, даже настройщика Киша.
И целые века проходят, целые поколения идут, утопая в омуте нравственного и физического разврата, — и
никто, ничто не останавливает этого мутного потока слепо распутной
жизни!
Я люблю, как Леонтий любит свою жену, простодушной, чистой, почти пастушеской любовью, люблю сосредоточенной страстью, как этот серьезный Савелий, люблю, как Викентьев, со всей веселостью и резвостью
жизни, люблю, как любит, может быть, Тушин, удивляясь и поклоняясь втайне, и люблю, как любит бабушка свою Веру, — и, наконец, еще как
никто не любит, люблю такою любовью, которая дана творцом и которая, как океан, омывает вселенную…»
Видя это страдание только что расцветающей
жизни, глядя, как мнет и жмет судьба молодое, виноватое только тем создание, что оно пожелало счастья, он про себя роптал на суровые,
никого не щадящие законы бытия, налагающие тяжесть креста и на плечи злодея, и на эту слабую, едва распустившуюся лилию.
Но едва ли она знает ту
жизнь, где игра страстей усложняет людские отношения в такую мелкую ткань и окрашивается в такие цвета, какие и не снятся
никому в мирных деревенских затишьях. Она — девушка.
Вы не дорожили ничем — даже приличиями, были небрежны в мыслях, неосторожны в разговорах, играли
жизнью, сорили умом,
никого и ничего не уважали, ни во что не верили и учили тому же других, напрашивались на неприятности, хвастались удалью.
«Вот она, „новая
жизнь“!» — думала она, потупляя глаза перед взглядом Василисы и Якова и сворачивая быстро в сторону от Егорки и от горничных. А
никто в доме, кроме Райского, не знал ничего. Но ей казалось, как всем кажется в ее положении, что она читала свою тайну у всех на лице.
Она теперь только поняла эту усилившуюся к ней, после признания, нежность и ласки бабушки. Да, бабушка взяла ее неудобоносимое горе на свои старые плечи, стерла своей виной ее вину и не сочла последнюю за «потерю чести». Потеря чести! Эта справедливая, мудрая, нежнейшая женщина в мире, всех любящая, исполняющая так свято все свои обязанности,
никого никогда не обидевшая,
никого не обманувшая, всю
жизнь отдавшая другим, — эта всеми чтимая женщина «пала, потеряла честь»!
Но ведь сознательное достижение этой высоты — путем мук, жертв, страшного труда всей
жизни над собой — безусловно, без помощи посторонних, выгодных обстоятельств, дается так немногим, что — можно сказать — почти
никому не дается, а между тем как многие, утомясь, отчаявшись или наскучив битвами
жизни, останавливаются на полдороге, сворачивают в сторону и, наконец, совсем теряют из вида задачу нравственного развития и перестают верить в нее.