— Да, да, — говорила бабушка, как будто озираясь, — кто-то стоит
да слушает! Ты только не остерегись, забудь, что можно упасть — и упадешь. Понадейся без оглядки, судьба и обманет, вырвет из рук, к чему протягивал их! Где меньше всего ждешь, тут и оплеуха…
Неточные совпадения
—
Послушайте, monsieur Чацкий, — остановила она, — скажите мне по крайней мере отчего я гибну? Оттого что не понимаю новой жизни, не… не поддаюсь… как вы это называете… развитию? Это ваше любимое слово. Но вы достигли этого развития,
да? а я всякий день слышу, что вы скучаете… вы иногда наводите на всех скуку…
— Я думаю —
да, потому что сначала все
слушали молча, никто не говорил банальных похвал: «Charmant, bravo», [Прелестно, браво (фр.).] а когда кончила — все закричали в один голос, окружили меня… Но я не обратила на это внимания, не слыхала поздравлений: я обернулась, только лишь кончила, к нему… Он протянул мне руку, и я…
— Это бы лицо
да с молитвенным, напряженным взглядом, без этого страстного вожделения!..
Послушайте, Борис Павлыч, переделайте портрет в картину; бросьте ваш свет, глупости, волокитства… завесьте окна
да закупорьтесь месяца на три, на четыре…
— Пусть я смешон с своими надеждами на «генеральство», — продолжал он, не
слушая ее, горячо и нежно, — но, однако ж, чего-нибудь
да стою я в ваших глазах — не правда ли?
«
Да, долго еще до прогресса! — думал Райский,
слушая раздававшиеся ему вслед детские голоса и проходя в пятый раз по одним и тем же улицам и опять не встречая живой души. — Что за фигуры, что за нравы, какие явления! Все, все годятся в роман: все эти штрихи, оттенки, обстановка — перлы для кисти! Каков-то Леонтий: изменился или все тот же ученый, но недогадливый младенец? Он — тоже находка для художника!»
— И я ему тоже говорила! — заметила Татьяна Марковна, —
да нынче бабушек не
слушают. Нехорошо, Борис Павлович, ты бы съездил хоть к Нилу Андреичу: уважил бы старика. А то он не простит. Я велю вычистить и вымыть коляску…
—
Да… пришел
послушать, как соборный колокол ударит… а не то чтоб пустым делом заниматься… У нас часы остановились…
—
Да, пожалуйста.
Послушайте, Вера, мне хотелось бы так много сказать вам…
— А ты не
слушай его: он там насмотрелся на каких-нибудь англичанок
да полячек! те еще в девках одни ходят по улицам, переписку ведут с мужчинами и верхом скачут на лошадях. Этого, что ли, братец хочет? Вот постой, я поговорю с ним…
— Да-с, я так полагаю: желал бы знать ваше мнение… — сказал помещик, подсаживаясь поближе к Райскому, — мы век свой в деревне, ничего не знаем, поэтому и лестно
послушать просвещенного человека…
А та только
слушает да молчит, редко кивнет головой или скажет слово.
— А ведь что-нибудь
да высказывает: не на ветер же он свищет! Кто-нибудь его
слушает…
—
Да не божитесь, даже
слушать тошно…
—
Да, постараемся, Марк! — уныло произнесла она, — мы счастливы быть не можем… Ужели не можем! — всплеснув руками, сказала потом. — Что нам мешает!
Послушайте… — остановила она его тихо, взяв за руку. — Объяснимся до конца… Посмотрим, нельзя ли нам согласиться!..
—
Да…
да, не
слушайте меня! У меня просто нервы расстроены. Какая страсть? Никакой страсти нет! Я шутила, как вы… со мной…
—
Да,
да — хорошо… это очень мило! покажи… Я после приду… — рассеянно говорила Вера, едва
слушая ее.
Мы идем, идем — // Остановимся, // На леса, луга // Полюбуемся. // Полюбуемся //
Да послушаем, // Как шумят-бегут // Воды вешние, // Как поет-звенит // Жавороночек! // Мы стоим, глядим… // Очи встретятся — // Усмехнемся мы, // Усмехнется нам // Лиодорушка.
— Ах, какая ночь! — сказал Весловский, глядя на видневшиеся при слабом свете зари в большой раме отворенных теперь ворот край избы и отпряженных катков. —
Да слушайте, это женские голоса поют и, право, недурно. Это кто поет, хозяин?
Неточные совпадения
Осип (выходит и говорит за сценой).Эй,
послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег;
да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный.
Да чтоб все живее, а не то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.
Городничий (тихо, Добчинскому).
Слушайте: вы побегите,
да бегом, во все лопатки, и снесите две записки: одну в богоугодное заведение Землянике, а другую жене. (Хлестакову.)Осмелюсь ли я попросить позволения написать в вашем присутствии одну строчку к жене, чтоб она приготовилась к принятию почтенного гостя?
Артемий Филиппович. Смотрите, чтоб он вас по почте не отправил куды-нибудь подальше.
Слушайте: эти дела не так делаются в благоустроенном государстве. Зачем нас здесь целый эскадрон? Представиться нужно поодиночке,
да между четырех глаз и того… как там следует — чтобы и уши не слыхали. Вот как в обществе благоустроенном делается! Ну, вот вы, Аммос Федорович, первый и начните.
Да волостному писарю // Пришла тут мысль счастливая, // Он про Ермилу Гирина // Начальнику сказал: // — Народ поверит Гирину, // Народ его
послушает…
Крестьяне наши трезвые, // Поглядывая,
слушая, // Идут своим путем. // Средь самой средь дороженьки // Какой-то парень тихонький // Большую яму выкопал. // «Что делаешь ты тут?» // — А хороню я матушку! — // «Дурак! какая матушка! // Гляди: поддевку новую // Ты в землю закопал! // Иди скорей
да хрюкалом // В канаву ляг, воды испей! // Авось, соскочит дурь!»