Один только старый дом стоял в глубине двора, как бельмо в глазу, мрачный, почти всегда
в тени, серый, полинявший, местами с забитыми окнами, с поросшим травой крыльцом, с тяжелыми дверьми, замкнутыми тяжелыми же задвижками, но прочно и массивно выстроенный. Зато на маленький домик с утра до вечера жарко лились лучи солнца, деревья отступили от него, чтоб дать ему простора и воздуха. Только цветник, как гирлянда, обвивал его со стороны сада, и махровые розы, далии и другие цветы так и просились в окна.
Неточные совпадения
В звуках этих он слышит что-то знакомое; носится перед ним какое-то воспоминание, будто
тень женщины, которая держала его у себя на коленях.
Вдруг он шагнул
в ее мрачную
тень: эта маленькая, бедная комната и
в ней угасающая, подкошенная жизнь.
И этот тонкий оттенок сомнения не ускользнул от Райского. Он прозревал
в ее взгляды, слова, ловил, иногда бессознательно, все лучи и
тени, мелькавшие
в ней, не только проникал смыслом, но как будто чуял нервами, что произошло, даже что должно было произойти
в ней.
Никакой тайны нет, если она приняла эту догадку неравнодушно, так, вероятно, затем, чтоб истребить и
в нем даже
тень подозрения.
Этому она сама надивиться не могла: уж она ли не проворна, она ли не мастерица скользнуть, как
тень, из одной двери
в другую, из переулка
в слободку, из сада
в лес, — нет, увидит, узнает, точно чутьем, и явится, как тут, и почти всегда с вожжой! Это составляло зрелище, потеху дворни.
На лице мелькнуло изумление и уступило место недоумению, потом, как
тень, прошло даже, кажется, неудовольствие, и все разрешилось
в строгое ожидание.
Но наедине и порознь, смотришь, то та, то другая стоят, дружески обнявшись с ним, где-нибудь
в уголке, и вечерком, особенно по зимам, кому была охота, мог видеть, как бегали женские
тени через двор и как затворялась и отворялась дверь его маленького чуланчика, рядом с комнатами кучеров.
Она, как
тень, неслышно «домовничает»
в своем уголку, перебирая спицы чулка. Перед ней, через сосновый крашеный стол, на высоком деревянном табурете сидела девочка от восьми до десяти лет и тоже вязала чулок, держа его высоко, так что спицы поминутно высовывались выше головы.
Вера, расставшись с Райским, еще подождала, чутко вслушиваясь, не следует ли он за ней, и вдруг бросилась
в кусты, раздвигая ветви зонтиком и скользя как
тень по знакомой ей тропинке.
Она прокралась к окраине двора, закрытой
тенью, и вошла
в темную аллею. Она не шагала, а неслась; едва мелькал темный ее силуэт, где нужно было перебежать светлое пространство, так что луна будто не успевала осветить ее.
Она вздохнула будто свободнее — будто опять глотнула свежего воздуха, чувствуя, что подле нее воздвигается какая-то сила, встает,
в лице этого человека, крепкая, твердая гора, которая способна укрыть ее
в своей
тени и каменными своими боками оградить — не от бед страха, не от физических опасностей, а от первых, горячих натисков отчаяния, от дымящейся еще язвы страсти, от горького разочарования.
У него
в голове мелькнул ряд женских исторических
теней в параллель бабушке.
Толпились перед ним, точно живые,
тени других великих страдалиц: русских цариц, менявших по воле мужей свой сан на сан инокинь и хранивших и
в келье дух и силу; других цариц,
в роковые минуты стоявших во главе царства и спасавших его…
В камине свил гнездо филин, не слышно живых шагов, только
тень ее… кого уж нет, кто умрет тогда, ее Веры — скользит по тусклым, треснувшим паркетам, мешая свой стон с воем ветра, и вслед за ним мчится по саду с обрыва
в беседку…
Ее как будто стало не видно и не слышно
в доме. Ходила она тихо, как
тень, просила, что нужно, шепотом, не глядя
в глаза никому прямо. Не смела ничего приказывать. Ей казалось, что Василиса и Яков смотрели на нее сострадательно, Егорка дерзко, а горничные — насмешливо.
В темноте рисовались ей какие-то пятна, чернее самой темноты. Пробегали, волнуясь, какие-то
тени по слабому свету окон. Но она не пугалась; нервы были убиты, и она не замерла бы от ужаса, если б из угла встало перед ней привидение, или вкрался бы вор, или убийца
в комнату, не смутилась бы, если б ей сказали, что она не встанет более.
И она продолжала глядеть
в темноту, на проносившиеся волнистые
тени, на черные пятна, сгущавшиеся
в темноте, на какие-то вертящиеся, как
в калейдоскопе, кружки…
Она шла, как
тень, по анфиладе старого дома, минуя свои бывшие комнаты, по потускневшему от времени паркету, мимо занавешанных зеркал, закутанных тумб с старыми часами, старой, тяжелой мебели, и вступила
в маленькие, уютные комнаты, выходившие окнами на слободу и на поле. Она неслышно отворила дверь
в комнату, где поселился Райский, и остановилась на пороге.
Он касался кистью зрачка на полотне, думал поймать правду — и ловил правду чувства, а там,
в живом взгляде Веры, сквозит еще что-то, какая-то спящая сила. Он клал другую краску, делал
тень — и как ни бился, — но у него выходили ее глаза и не выходило ее взгляда.
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную
тень.
Она любила на балконе // Предупреждать зари восход, // Когда на бледном небосклоне // Звезд исчезает хоровод, // И тихо край земли светлеет, // И, вестник утра, ветер веет, // И всходит постепенно день. // Зимой, когда ночная
тень // Полмиром доле обладает, // И доле
в праздной тишине, // При отуманенной луне, // Восток ленивый почивает, //
В привычный час пробуждена // Вставала при свечах она.
Прогулки, чтенье, сон глубокой, // Лесная
тень, журчанье струй, // Порой белянки черноокой // Младой и свежий поцелуй, // Узде послушный конь ретивый, // Обед довольно прихотливый, // Бутылка светлого вина, // Уединенье, тишина: // Вот жизнь Онегина святая; // И нечувствительно он ей // Предался, красных летних дней //
В беспечной неге не считая, // Забыв и город, и друзей, // И скуку праздничных затей.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая
тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Сомненья нет: увы! Евгений //
В Татьяну, как дитя, влюблен; //
В тоске любовных помышлений // И день и ночь проводит он. // Ума не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает каждый день; // За ней он гонится, как
тень; // Он счастлив, если ей накинет // Боа пушистый на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.