Неточные совпадения
— Чего вам? — сказал он, придерживаясь одной рукой за дверь кабинета
и глядя на Обломова, в знак неблаговоления, до
того стороной, что ему приходилось видеть барина вполглаза, а барину видна была только одна необъятная бакенбарда, из которой так
и ждешь, что вылетят две-три птицы.
Тогда еще он был молод,
и если нельзя сказать, чтоб он был жив,
то, по крайней мере, живее, чем теперь; еще он был полон разных стремлений, все чего-то надеялся,
ждал многого
и от судьбы,
и от самого себя; все готовился к поприщу, к роли — прежде всего, разумеется, в службе, что
и было целью его приезда в Петербург. Потом он думал
и о роли в обществе; наконец, в отдаленной перспективе, на повороте с юности к зрелым летам, воображению его мелькало
и улыбалось семейное счастие.
И он повелительно указывал ему рукой на лестницу. Мальчик постоял с минуту в каком-то недоумении, мигнул раза два, взглянул на лакея
и, видя, что от него больше
ждать нечего, кроме повторения
того же самого, встряхнул волосами
и пошел на лестницу, как встрепанный.
Обломов мучился
тем, что он испугал, оскорбил ее,
и ждал молниеносных взглядов, холодной строгости
и дрожал, завидя ее, сворачивал в сторону.
Но беззаботность отлетела от него с
той минуты, как она в первый раз пела ему. Он уже жил не прежней жизнью, когда ему все равно было, лежать ли на спине
и смотреть в стену, сидит ли у него Алексеев или он сам сидит у Ивана Герасимовича, в
те дни, когда он не
ждал никого
и ничего ни от дня, ни от ночи.
Обломов пошел в обход, мимо горы, с другого конца вошел в
ту же аллею
и, дойдя до средины, сел в траве, между кустами,
и ждал.
Он забыл
ту мрачную сферу, где долго жил,
и отвык от ее удушливого воздуха. Тарантьев в одно мгновение сдернул его будто с неба опять в болото. Обломов мучительно спрашивал себя: зачем пришел Тарантьев? надолго ли? — терзался предположением, что, пожалуй, он останется обедать
и тогда нельзя будет отправиться к Ильинским. Как бы спровадить его, хоть бы это стоило некоторых издержек, — вот единственная мысль, которая занимала Обломова. Он молча
и угрюмо
ждал, что скажет Тарантьев.
— Не успеете: они,
того и гляди, войдут; они думают, что вы нездоровы. Прощайте, я побегу: они одни,
ждут меня…
Обломов прислушивался
и ждал: вот кто-то взялся за кольцо у калитки,
и в
то же мгновение раздался отчаянный лай
и началось скаканье на цепи собаки.
Еще на год отодвинулось счастье! Обломов застонал болезненно
и повалился было на постель, но вдруг опомнился
и встал. А что говорила Ольга? Как взывала к нему, как к мужчине, доверилась его силам? Она
ждет, как он пойдет вперед
и дойдет до
той высоты, где протянет ей руку
и поведет за собой, покажет ее путь! Да, да! Но с чего начать?
Братец опять
тем же порядком вошли в комнату, так же осторожно сели на стул, подобрали руки в рукава
и ждали, что скажет Илья Ильич.
— За гордость, — сказала она, — я наказана, я слишком понадеялась на свои силы — вот в чем я ошиблась, а не в
том, чего ты боялся. Не о первой молодости
и красоте мечтала я: я думала, что я оживлю тебя, что ты можешь еще жить для меня, — а ты уж давно умер. Я не предвидела этой ошибки, а все
ждала, надеялась…
и вот!.. — с трудом, со вздохом досказала она.
— Вот тут написано, — решил он, взяв опять письмо: — «Пред вами не
тот, кого вы
ждали, о ком мечтали: он придет,
и вы очнетесь…»
И полюбите, прибавлю я, так полюбите, что мало будет не года, а целой жизни для
той любви, только не знаю… кого? — досказал он, впиваясь в нее глазами.
В глуши что делать в эту пору? // Гулять? Деревня той порой // Невольно докучает взору // Однообразной наготой. // Скакать верхом в степи суровой? // Но конь, притупленной подковой // Неверный зацепляя лед, //
Того и жди, что упадет. // Сиди под кровлею пустынной, // Читай: вот Прадт, вот Walter Scott. // Не хочешь? — поверяй расход, // Сердись иль пей, и вечер длинный // Кой-как пройдет, а завтра то ж, // И славно зиму проведешь.
Неточные совпадения
В
тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы
ждала,
ждала природа. // Снег выпал только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Татьяна слушала с досадой // Такие сплетни; но тайком // С неизъяснимою отрадой // Невольно думала о
том; //
И в сердце дума заронилась; // Пора пришла, она влюбилась. // Так в землю падшее зерно // Весны огнем оживлено. // Давно ее воображенье, // Сгорая негой
и тоской, // Алкало пищи роковой; // Давно сердечное томленье // Теснило ей младую грудь; // Душа
ждала… кого-нибудь,
Так он писал темно
и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам в
том?) //
И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет //
И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно,
ждет уж нас».
Два дня ему казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм
и поле // Его не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, // Что
и в деревне скука
та же, // Хоть нет ни улиц, ни дворцов, // Ни карт, ни балов, ни стихов. // Хандра
ждала его на страже, //
И бегала за ним она, // Как тень иль верная жена.
Опершись на плотину, Ленский // Давно нетерпеливо
ждал; // Меж
тем, механик деревенский, // Зарецкий жернов осуждал. // Идет Онегин с извиненьем. // «Но где же, — молвил с изумленьем // Зарецкий, — где ваш секундант?» // В дуэлях классик
и педант, // Любил методу он из чувства, //
И человека растянуть // Он позволял — не как-нибудь, // Но в строгих правилах искусства, // По всем преданьям старины // (Что похвалить мы в нем должны).