Неточные совпадения
Около чайного стола Обломов увидал живущую у них престарелую тетку, восьмидесяти лет, беспрерывно ворчавшую на свою девчонку, которая, тряся от старости головой, прислуживала ей, стоя за ее стулом. Там
и три пожилые девушки, дальние родственницы
отца его,
и немного помешанный деверь его
матери,
и помещик семи душ, Чекменев, гостивший у них,
и еще какие-то старушки
и старички.
Ребенок видит, что
и отец,
и мать,
и старая тетка,
и свита — все разбрелись по своим углам; а у кого не было его, тот шел на сеновал, другой в сад, третий искал прохлады в сенях, а иной, прикрыв лицо платком от мух, засыпал там, где сморила его жара
и повалил громоздкий обед.
И садовник растянулся под кустом в саду, подле своей пешни,
и кучер спал на конюшне.
Штольц был немец только вполовину, по
отцу:
мать его была русская; веру он исповедовал православную; природная речь его была русская: он учился ей у
матери и из книг, в университетской аудитории
и в играх с деревенскими мальчишками, в толках с их
отцами и на московских базарах. Немецкий же язык он наследовал от
отца да из книг.
В селе Верхлёве, где
отец его был управляющим, Штольц вырос
и воспитывался. С восьми лет он сидел с
отцом за географической картой, разбирал по складам Гердера, Виланда, библейские стихи
и подводил итоги безграмотным счетам крестьян, мещан
и фабричных, а с
матерью читал Священную историю, учил басни Крылова
и разбирал по складам же «Телемака».
Бывало
и то, что
отец сидит в послеобеденный час под деревом в саду
и курит трубку, а
мать вяжет какую-нибудь фуфайку или вышивает по канве; вдруг с улицы раздается шум, крики,
и целая толпа людей врывается в дом.
Мать всегда с беспокойством смотрела, как Андрюша исчезал из дома на полсутки,
и если б только не положительное запрещение
отца мешать ему, она бы держала его возле себя.
А он сделал это очень просто: взял колею от своего деда
и продолжил ее, как по линейке, до будущего своего внука,
и был покоен, не подозревая, что варьяции Герца, мечты
и рассказы
матери, галерея
и будуар в княжеском замке обратят узенькую немецкую колею в такую широкую дорогу, какая не снилась ни деду его, ни
отцу, ни ему самому.
Андрей вспрыгнул на лошадь. У седла были привязаны две сумки: в одной лежал клеенчатый плащ
и видны были толстые, подбитые гвоздями сапоги да несколько рубашек из верхлёвского полотна — вещи, купленные
и взятые по настоянию
отца; в другой лежал изящный фрак тонкого сукна, мохнатое пальто, дюжина тонких рубашек
и ботинки, заказанные в Москве, в память наставлений
матери.
— Вот вы о старом халате! — сказал он. — Я жду, душа замерла у меня от нетерпения слышать, как из сердца у вас порывается чувство, каким именем назовете вы эти порывы, а вы… Бог с вами, Ольга! Да, я влюблен в вас
и говорю, что без этого нет
и прямой любви: ни в
отца, ни в
мать, ни в няньку не влюбляются, а любят их…
— Не знаю, — говорила она задумчиво, как будто вникая в себя
и стараясь уловить, что в ней происходит. — Не знаю, влюблена ли я в вас; если нет, то, может быть, не наступила еще минута; знаю только одно, что я так не любила ни
отца, ни
мать, ни няньку…
Все теперь заслонилось в его глазах счастьем: контора, тележка
отца, замшевые перчатки, замасленные счеты — вся деловая жизнь. В его памяти воскресла только благоухающая комната его
матери, варьяции Герца, княжеская галерея, голубые глаза, каштановые волосы под пудрой —
и все это покрывал какой-то нежный голос Ольги: он в уме слышал ее пение…
Как таблица на каменной скрижали, была начертана открыто всем
и каждому жизнь старого Штольца,
и под ней больше подразумевать было нечего. Но
мать, своими песнями
и нежным шепотом, потом княжеский, разнохарактерный дом, далее университет, книги
и свет — все это отводило Андрея от прямой, начертанной
отцом колеи; русская жизнь рисовала свои невидимые узоры
и из бесцветной таблицы делала яркую, широкую картину.
Он был бодр телом, потому что был бодр умом. Он был резв, шаловлив в отрочестве, а когда не шалил, то занимался, под надзором
отца, делом. Некогда было ему расплываться в мечтах. Не растлелось у него воображение, не испортилось сердце: чистоту
и девственность того
и другого зорко берегла
мать.
И видится ему большая темная, освещенная сальной свечкой гостиная в родительском доме, сидящая за круглым столом покойная
мать и ее гости: они шьют молча;
отец ходит молча. Настоящее
и прошлое слились
и перемешались.
Оказалось, что Чичиков давно уже был влюблен, и виделись они в саду при лунном свете, что губернатор даже бы отдал за него дочку, потому что Чичиков богат, как жид, если бы причиною не была жена его, которую он бросил (откуда они узнали, что Чичиков женат, — это никому не было ведомо), и что жена, которая страдает от безнадежной любви, написала письмо к губернатору самое трогательное, и что Чичиков, видя, что
отец и мать никогда не согласятся, решился на похищение.
Неточные совпадения
Старуха княгиня Марья Борисовна, крестная
мать Кити, всегда очень ее любившая, пожелала непременно видеть ее. Кити, никуда по своему положению не ездившая, поехала с
отцом к почтенной старухе
и встретила у ней Вронского.
Это было ему тем более неприятно, что по некоторым словам, которые он слышал, дожидаясь у двери кабинета,
и в особенности по выражению лица
отца и дяди он догадывался, что между ними должна была итти речь о
матери.
Алексей Александрович рос сиротой. Их было два брата.
Отца они не помнили,
мать умерла, когда Алексею Александровичу было десять лет. Состояние было маленькое. Дядя Каренин, важный чиновник
и когда-то любимец покойного императора, воспитал их.
Графиня Лидия Ивановна пошла на половину Сережи
и там, обливая слезами щеки испуганного мальчика, сказала ему, что
отец его святой
и что
мать его умерла.
Мать отстранила его от себя, чтобы понять, то ли он думает, что говорит,
и в испуганном выражении его лица она прочла, что он не только говорил об
отце, но как бы спрашивал ее, как ему надо об
отце думать.