Неточные совпадения
«Увяз, любезный друг, по уши увяз, — думал Обломов, провожая
его глазами. — И слеп, и глух, и
нем для всего остального в мире. А выйдет в люди, будет со временем ворочать
делами и чинов нахватает… У нас это называется тоже карьерой! А как мало тут человека-то нужно:
ума его, воли, чувства — зачем это? Роскошь! И проживет свой век, и
не пошевелится в
нем многое, многое… А между тем работает с двенадцати до пяти в канцелярии, с восьми до двенадцати дома — несчастный!»
Тарантьев был человек
ума бойкого и хитрого; никто лучше
его не рассудит какого-нибудь общего житейского вопроса или юридического запутанного
дела:
он сейчас построит теорию действий в том или другом случае и очень тонко подведет доказательства, а в заключение еще почти всегда нагрубит тому, кто с
ним о чем-нибудь посоветуется.
Да, в самом
деле крепче: прежде
не торопились объяснять ребенку значения жизни и приготовлять
его к ней, как к чему-то мудреному и нешуточному;
не томили
его над книгами, которые рождают в голове тьму вопросов, а вопросы гложут
ум и сердце и сокращают жизнь.
И письмо с очками было спрятано под замок. Все занялись чаем.
Оно бы пролежало там годы, если б
не было слишком необыкновенным явлением и
не взволновало
умы обломовцев. За чаем и на другой
день у всех только и разговора было что о письме.
—
Не брани меня, Андрей, а лучше в самом
деле помоги! — начал
он со вздохом. — Я сам мучусь этим; и если б ты посмотрел и послушал меня вот хоть бы сегодня, как я сам копаю себе могилу и оплакиваю себя, у тебя бы упрек
не сошел с языка. Все знаю, все понимаю, но силы и воли нет. Дай мне своей воли и
ума и веди меня куда хочешь. За тобой я, может быть, пойду, а один
не сдвинусь с места. Ты правду говоришь: «Теперь или никогда больше». Еще год — поздно будет!
И Боже мой, какими знаниями поменялись
они в хозяйственном
деле,
не по одной только кулинарной части, но и по части холста, ниток, шитья, мытья белья, платьев, чистки блонд, кружев, перчаток, выведения пятен из разных материй, также употребления разных домашних лекарственных составов, трав — всего, что внесли в известную сферу жизни наблюдательный
ум и вековые опыты!
А если до сих пор эти законы исследованы мало, так это потому, что человеку, пораженному любовью,
не до того, чтоб ученым оком следить, как вкрадывается в душу впечатление, как оковывает будто сном чувства, как сначала ослепнут глаза, с какого момента пульс, а за
ним сердце начинает биться сильнее, как является со вчерашнего
дня вдруг преданность до могилы, стремление жертвовать собою, как мало-помалу исчезает свое я и переходит в
него или в нее, как
ум необыкновенно тупеет или необыкновенно изощряется, как воля отдается в волю другого, как клонится голова, дрожат колени, являются слезы, горячка…
Он каждый
день все более и более дружился с хозяйкой: о любви и в
ум ему не приходило, то есть о той любви, которую
он недавно перенес, как какую-нибудь оспу, корь или горячку, и содрогался, когда вспоминал о ней.
И
он не мог понять Ольгу, и бежал опять на другой
день к ней, и уже осторожно, с боязнью читал ее лицо, затрудняясь часто и побеждая только с помощью всего своего
ума и знания жизни вопросы, сомнения, требования — все, что всплывало в чертах Ольги.
Он, с огнем опытности в руках, пускался в лабиринт ее
ума, характера и каждый
день открывал и изучал все новые черты и факты, и все
не видел
дна, только с удивлением и тревогой следил, как ее
ум требует ежедневно насущного хлеба, как душа ее
не умолкает, все просит опыта и жизни.
Но среди этой разновековой мебели, картин, среди
не имеющих ни для кого значения, но отмеченных для
них обоих счастливым часом, памятной минутой мелочей, в океане книг и нот веяло теплой жизнью, чем-то раздражающим
ум и эстетическое чувство; везде присутствовала или недремлющая мысль, или сияла красота человеческого
дела, как кругом сияла вечная красота природы.
Он был бодр телом, потому что был бодр
умом.
Он был резв, шаловлив в отрочестве, а когда
не шалил, то занимался, под надзором отца,
делом. Некогда было
ему расплываться в мечтах.
Не растлелось у
него воображение,
не испортилось сердце: чистоту и девственность того и другого зорко берегла мать.
Он задрожит от гордости и счастья, когда заметит, как потом искра этого огня светится в ее глазах, как отголосок переданной ей мысли звучит в речи, как мысль эта вошла в ее сознание и понимание, переработалась у ней в
уме и выглядывает из ее слов,
не сухая и суровая, а с блеском женской грации, и особенно если какая-нибудь плодотворная капля из всего говоренного, прочитанного, нарисованного опускалась, как жемчужина, на светлое
дно ее жизни.
Живи
он с одним Захаром,
он мог бы телеграфировать рукой до утра и, наконец, умереть, о чем узнали бы на другой
день, но глаз хозяйки светил над
ним, как око провидения: ей
не нужно было
ума, а только догадка сердца, что Илья Ильич что-то
не в себе.
Неточные совпадения
Сомненья нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений // И
день и ночь проводит
он. //
Ума не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням //
Он подъезжает каждый
день; // За ней
он гонится, как тень; //
Он счастлив, если ей накинет // Боа пушистый на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о
нем? // За то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что
ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто разговоры // Принять мы рады за
дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и
не странна?
От хладного разврата света // Еще увянуть
не успев, //
Его душа была согрета // Приветом друга, лаской
дев; //
Он сердцем милый был невежда, //
Его лелеяла надежда, // И мира новый блеск и шум // Еще пленяли юный
ум. //
Он забавлял мечтою сладкой // Сомненья сердца своего; // Цель жизни нашей для
него // Была заманчивой загадкой, // Над ней
он голову ломал // И чудеса подозревал.
Дни мчались: в воздухе нагретом // Уж разрешалася зима; // И
он не сделался поэтом, //
Не умер,
не сошел с
ума. // Весна живит
его: впервые // Свои покои запертые, // Где зимовал
он, как сурок, // Двойные окна, камелек //
Он ясным утром оставляет, // Несется вдоль Невы в санях. // На синих, иссеченных льдах // Играет солнце; грязно тает // На улицах разрытый снег. // Куда по
нем свой быстрый бег
— Да будто один Михеев! А Пробка Степан, плотник, Милушкин, кирпичник, Телятников Максим, сапожник, — ведь все пошли, всех продал! — А когда председатель спросил, зачем же
они пошли, будучи людьми необходимыми для дому и мастеровыми, Собакевич отвечал, махнувши рукой: — А! так просто, нашла дурь: дай, говорю, продам, да и продал сдуру! — Засим
он повесил голову так, как будто сам раскаивался в этом
деле, и прибавил: — Вот и седой человек, а до сих пор
не набрался
ума.