Неточные совпадения
— Что ж ты
не скажешь, что готово? Я бы уж и
встал давно. Поди же, я сейчас иду вслед за тобою. Мне надо заниматься, я сяду писать.
— Ну, хорошо, как
встану, напишу… Ты ступай к себе, а я подумаю. Ничего ты
не умеешь сделать, — добавил он, — мне и об этой дряни надо самому хлопотать.
Алексеев стал ходить взад и вперед по комнате, потом остановился перед картиной, которую видел тысячу раз прежде, взглянул мельком в окно, взял какую-то вещь с этажерки, повертел в руках, посмотрел со всех сторон и положил опять, а там пошел опять ходить, посвистывая, — это все, чтоб
не мешать Обломову
встать и умыться. Так прошло минут десять.
— Отчего я
не встаю-то так долго? Ведь я вот тут лежал все да думал, как мне выпутаться из беды.
Он, как
встанет утром с постели, после чая ляжет тотчас на диван, подопрет голову рукой и обдумывает,
не щадя сил, до тех пор, пока, наконец, голова утомится от тяжелой работы и когда совесть скажет: довольно сделано сегодня для общего блага.
Старинная связь была неистребима между ними. Как Илья Ильич
не умел ни
встать, ни лечь спать, ни быть причесанным и обутым, ни отобедать без помощи Захара, так Захар
не умел представить себе другого барина, кроме Ильи Ильича, другого существования, как одевать, кормить его, грубить ему, лукавить, лгать и в то же время внутренне благоговеть перед ним.
— Ну вот, шутка! — говорил Илья Ильич. — А как дико жить сначала на новой квартире! Скоро ли привыкнешь? Да я ночей пять
не усну на новом месте; меня тоска загрызет, как
встану да увижу вон вместо этой вывески токаря другое что-нибудь, напротив, или вон ежели из окна
не выглянет эта стриженая старуха перед обедом, так мне и скучно… Видишь ли ты там теперь, до чего доводил барина — а? — спросил с упреком Илья Ильич.
Обломов долго
не мог успокоиться; он ложился,
вставал, ходил по комнате и опять ложился. Он в низведении себя Захаром до степени других видел нарушение прав своих на исключительное предпочтение Захаром особы барина всем и каждому.
Потом Захарка чешет голову, натягивает куртку, осторожно продевая руки Ильи Ильича в рукава, чтоб
не слишком беспокоить его, и напоминает Илье Ильичу, что надо сделать то, другое:
вставши поутру, умыться и т. п.
Встает он в семь часов, читает, носит куда-то книги. На лице ни сна, ни усталости, ни скуки. На нем появились даже краски, в глазах блеск, что-то вроде отваги или, по крайней мере, самоуверенности. Халата
не видать на нем: Тарантьев увез его с собой к куме с прочими вещами.
Он, и
не глядя, видел, как Ольга
встала с своего места и пошла в другой угол. У него отлегло от сердца.
— Нет, этого быть
не может! — вслух произнес он,
встав с дивана и ходя по комнате. — Любить меня, смешного, с сонным взглядом, с дряблыми щеками… Она все смеется надо мной…
— Вот оно что! — с ужасом говорил он,
вставая с постели и зажигая дрожащей рукой свечку. — Больше ничего тут нет и
не было! Она готова была к воспринятию любви, сердце ее ждало чутко, и он встретился нечаянно, попал ошибкой… Другой только явится — и она с ужасом отрезвится от ошибки! Как она взглянет тогда на него, как отвернется… ужасно! Я похищаю чужое! Я — вор! Что я делаю, что я делаю? Как я ослеп! Боже мой!
— Что делать, чтоб
не было этих слез? — спрашивал он,
встал перед ней на колени. — Говорите, приказывайте: я готов на все…
— Нам больше
не о чем говорить, — заключила она,
вставая. — Прощайте, Илья Ильич, и будьте… покойны; ведь ваше счастье в этом.
Помните, Илья Ильич, — вдруг гордо прибавила она,
встав со скамьи, — что я много выросла с тех пор, как узнала вас, и знаю, как называется игра, в которую вы играете… но слез моих вы больше
не увидите…
— Что же это такое, что вы без меня моим столом распоряжаетесь? Я
не хочу ни капусты, ни репы… — говорил Обломов,
вставая.
Он с громкими вздохами ложился,
вставал, даже выходил на улицу и все доискивался нормы жизни, такого существования, которое было бы и исполнено содержания, и текло бы тихо, день за днем, капля по капле, в немом созерцании природы и тихих, едва ползущих явлениях семейной мирно-хлопотливой жизни. Ему
не хотелось воображать ее широкой, шумно несущейся рекой, с кипучими волнами, как воображал ее Штольц.
Это убеждение овладело ею вполне и
не дало ей уснуть всю ночь. Она лихорадочно вздремнула два часа, бредила ночью, но потом утром
встала хотя бледная, но такая покойная, решительная.
— Нет! — сказал он, вдруг
встав и устраняя решительным жестом ее порыв. —
Не останется!
Не тревожься, что сказала правду: я стою… — прибавил он с унынием.
Но только Обломов ожил, только появилась у него добрая улыбка, только он начал смотреть на нее по-прежнему ласково, заглядывать к ней в дверь и шутить — она опять пополнела, опять хозяйство ее пошло живо, бодро, весело, с маленьким оригинальным оттенком: бывало, она движется целый день, как хорошо устроенная машина, стройно, правильно, ходит плавно, говорит ни тихо, ни громко, намелет кофе, наколет сахару, просеет что-нибудь, сядет за шитье, игла у ней ходит мерно, как часовая стрелка; потом она
встанет,
не суетясь; там остановится на полдороге в кухню, отворит шкаф, вынет что-нибудь, отнесет — все, как машина.
Она молча приняла обязанности в отношении к Обломову, выучила физиономию каждой его рубашки, сосчитала протертые пятки на чулках, знала, какой ногой он
встает с постели, замечала, когда хочет сесть ячмень на глазу, какого блюда и по скольку съедает он, весел он или скучен, много спал или нет, как будто делала это всю жизнь,
не спрашивая себя, зачем, что такое ей Обломов, отчего она так суетится.
Оно бы и хорошо: светло, тепло, сердце бьется; значит, она живет тут, больше ей ничего
не нужно: здесь ее свет, огонь и разум. А она вдруг
встанет утомленная, и те же, сейчас вопросительные глаза просят его уйти, или захочет кушать она, и кушает с таким аппетитом…
Ольга,
не подозревая, зачем пришел Штольц, беззаботно
встала с дивана, положила книгу и пошла ему навстречу.
Снаружи у них делалось все, как у других.
Вставали они хотя
не с зарей, но рано; любили долго сидеть за чаем, иногда даже будто лениво молчали, потом расходились по своим углам или работали вместе, обедали, ездили в поля, занимались музыкой… как все, как мечтал и Обломов…
— Помни же, — заключила она, садясь на свое место, — что ты отступишься только тогда, когда «откроется бездна или
встанет стена между ним и тобой». Я
не забуду этих слов.
Однажды, после дневного отдыха и дремоты, он хотел
встать с дивана и
не мог, хотел выговорить слово — и язык
не повиновался ему. Он в испуге махал только рукой, призывая к себе на помощь.
Первенствующую роль в доме играла супруга братца, Ирина Пантелеевна, то есть она предоставляла себе право
вставать поздно, пить три раза кофе, переменять три раза платье в день и наблюдать только одно по хозяйству, чтоб ее юбки были накрахмалены как можно крепче. Более она ни во что
не входила, и Агафья Матвеевна по-прежнему была живым маятником в доме: она смотрела за кухней и столом, поила весь дом чаем и кофе, обшивала всех, смотрела за бельем, за детьми, за Акулиной и за дворником.