Неточные совпадения
—
Не могу: я у князя Тюменева обедаю; там будут все Горюновы и она, она… Лиденька, — прибавил он шепотом. — Что это вы оставили князя? Какой веселый дом! На какую ногу поставлен! А дача! Утонула в цветах! Галерею пристроили, gothique. [в готическом стиле (фр.).] Летом, говорят, будут танцы, живые картины. Вы будете
бывать?
— Как это можно? Скука! Да чем больше, тем веселей. Лидия
бывала там, я ее
не замечал, да вдруг…
Слава Богу, у меня служба такая, что
не нужно
бывать в должности.
— Прекрасный человек!
Бывало, напутаешь в бумаге,
не доглядишь,
не то мнение или законы подведешь в записке, ничего: велит только другому переделать. Отличный человек! — заключил Обломов.
Вошел человек неопределенных лет, с неопределенной физиономией, в такой поре, когда трудно
бывает угадать лета;
не красив и
не дурен,
не высок и
не низок ростом,
не блондин и
не брюнет. Природа
не дала ему никакой резкой, заметной черты, ни дурной, ни хорошей. Его многие называли Иваном Иванычем, другие — Иваном Васильичем, третьи — Иваном Михайлычем.
Впрочем, старик
бывал очень доволен, если хороший урожай или возвышенная цена даст дохода больше прошлогоднего: он называл это благословением Божиим. Он только
не любил выдумок и натяжек к приобретению денег.
Ему доступны были наслаждения высоких помыслов; он
не чужд был всеобщих человеческих скорбей. Он горько в глубине души плакал в иную пору над бедствиями человечества, испытывал безвестные, безыменные страдания, и тоску, и стремление куда-то вдаль, туда, вероятно, в тот мир, куда увлекал его,
бывало, Штольц…
Захар неопрятен. Он бреется редко; и хотя моет руки и лицо, но, кажется, больше делает вид, что моет; да и никаким мылом
не отмоешь. Когда он
бывает в бане, то руки у него из черных сделаются только часа на два красными, а потом опять черными.
«Ведь и я бы мог все это… — думалось ему, — ведь я умею, кажется, и писать; писывал,
бывало,
не то что письма, и помудренее этого! Куда же все это делось? И переехать что за штука? Стоит захотеть! „Другой“ и халата никогда
не надевает, — прибавилось еще к характеристике другого; — „другой“… — тут он зевнул… — почти
не спит… „другой“ тешится жизнью, везде
бывает, все видит, до всего ему дело… А я! я…
не „другой“!» — уже с грустью сказал он и впал в глубокую думу. Он даже высвободил голову из-под одеяла.
Грозы
не страшны, а только благотворны там
бывают постоянно в одно и то же установленное время,
не забывая почти никогда Ильина дня, как будто для того, чтоб поддержать известное предание в народе. И число и сила ударов, кажется, всякий год одни и те же, точно как будто из казны отпускалась на год на весь край известная мера электричества.
Основания никакого к такому заключению со стороны Натальи Фаддеевны
не было, никто ни на кого
не восставал, даже кометы в тот год
не было, но у старух
бывают иногда темные предчувствия.
Захар, как,
бывало, нянька, натягивает ему чулки, надевает башмаки, а Илюша, уже четырнадцатилетний мальчик, только и знает, что подставляет ему лежа то ту, то другую ногу; а чуть что покажется ему
не так, то он поддаст Захарке ногой в нос.
— Да ведь мужики будут читать о том, как пахать, — чудак! Однако послушай:
не шутя, тебе надо самому
побывать в деревне в этом году.
Он даже отер лицо платком, думая,
не выпачкан ли у него нос, трогал себя за галстук,
не развязался ли: это
бывает иногда с ним; нет, все, кажется, в порядке, а она смотрит!
— Да неужели вы
не чувствуете, что во мне происходит? — начал он. — Знаете, мне даже трудно говорить. Вот здесь… дайте руку, что-то мешает, как будто лежит что-нибудь тяжелое, точно камень, как
бывает в глубоком горе, а между тем, странно, и в горе и в счастье, в организме один и тот же процесс: тяжело, почти больно дышать, хочется плакать! Если б я заплакал, мне бы так же, как в горе, от слез стало бы легко…
— Я ничего
не подозреваю; я сказала вам вчера, что я чувствую, а что будет через год —
не знаю. Да разве после одного счастья
бывает другое, потом третье, такое же? — спрашивала она, глядя на него во все глаза. — Говорите, вы опытнее меня.
Оно бы ничего, но все эти господа и госпожи смотрели на него так странно; и это, пожалуй, ничего. Прежде,
бывало, иначе на него и
не смотрели благодаря его сонному, скучающему взгляду, небрежности в одежде.
— Что ж, там много
бывает? — спросил Обломов, глядя, чрез распахнувшийся платок, на высокую, крепкую, как подушка дивана, никогда
не волнующуюся грудь.
Обломов
не знал, с какими глазами покажется он к Ольге, что будет говорить она, что будет говорить он, и решился
не ехать к ней в среду, а отложить свидание до воскресенья, когда там много народу
бывает и им наедине говорить
не удастся.
«Нежен, нежен, нежен!» — мысленно твердила Ольга, но со вздохом,
не как,
бывало, в парке, и погрузилась в глубокую задумчивость.
Хорошо. А почему прежде,
бывало, с восьми часов вечера у ней слипаются глаза, а в девять, уложив детей и осмотрев, потушены ли огни на кухне, закрыты ли трубы, прибрано ли все, она ложится — и уже никакая пушка
не разбудит ее до шести часов?
Прежде,
бывало, ее никто
не видал задумчивой, да это и
не к лицу ей: все она ходит да движется, на все смотрит зорко и видит все, а тут вдруг, со ступкой на коленях, точно заснет и
не двигается, потом вдруг так начнет колотить пестиком, что даже собака залает, думая, что стучатся в ворота.
Но только Обломов ожил, только появилась у него добрая улыбка, только он начал смотреть на нее по-прежнему ласково, заглядывать к ней в дверь и шутить — она опять пополнела, опять хозяйство ее пошло живо, бодро, весело, с маленьким оригинальным оттенком:
бывало, она движется целый день, как хорошо устроенная машина, стройно, правильно, ходит плавно, говорит ни тихо, ни громко, намелет кофе, наколет сахару, просеет что-нибудь, сядет за шитье, игла у ней ходит мерно, как часовая стрелка; потом она встанет,
не суетясь; там остановится на полдороге в кухню, отворит шкаф, вынет что-нибудь, отнесет — все, как машина.
— У нас, в Обломовке, этак каждый праздник готовили, — говорил он двум поварам, которые приглашены были с графской кухни, —
бывало, пять пирожных подадут, а соусов что, так и
не пересчитаешь! И целый день господа-то кушают, и на другой день. А мы дней пять доедаем остатки. Только доели, смотришь, гости приехали — опять пошло, а здесь раз в год!
— Разве я другая душа для тебя, кум? Кажется,
не раз служил тебе, и свидетелем
бывал, и копии… помнишь? Свинья ты этакая!
— Вообразите, — сказала она, выходя из магазина, — каждый день
бывал у нас, потом вдруг пропал. Мы собрались за границу; я послала к нему — сказали, что болен,
не принимает: так и
не видались.
«Еще к тетке обратилась! — думал он, — этого недоставало! Вижу, что ей жаль, что любит, пожалуй… да этой любви можно, как товару на бирже, купить во столько-то времени, на столько-то внимания, угодливости…
Не ворочусь, — угрюмо думал он. — Прошу покорно, Ольга, девочка! по ниточке,
бывало, ходила. Что с ней?»
Бывали припадки решимости, когда в груди у ней наболит, накипят там слезы, когда ей хочется броситься к нему и
не словами, а рыданиями, судорогами, обмороками рассказать про свою любовь, чтоб он видел и искупление.
— Теперь брат ее съехал, жениться вздумал, так хозяйство, знаешь, уж
не такое большое, как прежде. А
бывало, так у ней все и кипит в руках! С утра до вечера так и летает: и на рынок, и в Гостиный двор… Знаешь, я тебе скажу, — плохо владея языком, заключил Обломов, — дай мне тысячи две-три, так я бы тебя
не стал потчевать языком да бараниной; целого бы осетра подал, форелей, филе первого сорта. А Агафья Матвевна без повара чудес бы наделала — да!
— Да выпей, Андрей, право, выпей: славная водка! Ольга Сергевна тебе этакой
не сделает! — говорил он нетвердо. — Она споет Casta diva, а водки сделать
не умеет так! И пирога такого с цыплятами и грибами
не сделает! Так пекли только,
бывало, в Обломовке да вот здесь! И что еще хорошо, так это то, что
не повар: тот Бог знает какими руками заправляет пирог, а Агафья Матвевна — сама опрятность!
— Очень хорошо! — перебил ее Штольц. — Завтра я
побываю у вас с двумя моими знакомыми, и вы
не откажетесь сказать при них то же самое?
Штольц уехал в тот же день, а вечером к Обломову явился Тарантьев. Он
не утерпел, чтобы
не обругать его хорошенько за кума. Он
не взял одного в расчет: что Обломов, в обществе Ильинских, отвык от подобных ему явлений и что апатия и снисхождение к грубости и наглости заменились отвращением. Это бы уж обнаружилось давно и даже проявилось отчасти, когда Обломов жил еще на даче, но с тех пор Тарантьев посещал его реже и притом
бывал при других и столкновений между ними
не было.
Только
не было дремоты, уныния у них; без скуки и без апатии проводили они дни;
не было вялого взгляда, слова; разговор
не кончался у них,
бывал часто жарок.
—
Не скучно мне и
не может быть скучно: ты это знаешь и сам, конечно,
не веришь своим словам;
не больна я, а… мне грустно…
бывает иногда… вот тебе — несносный человек, если от тебя нельзя спрятаться! Да, грустно, и я
не знаю отчего!
— Я думал… — говорил он медленно, задумчиво высказываясь и сам
не доверяя своей мысли, как будто тоже стыдясь своей речи, — вот видишь ли…
бывают минуты… то есть я хочу сказать, если это
не признак какого-нибудь расстройства, если ты совершенно здорова, то, может быть, ты созрела, подошла к той поре, когда остановился рост жизни… когда загадок нет, она открылась вся…
Он целые дни, лежа у себя на диване, любовался, как обнаженные локти ее двигались взад и вперед, вслед за иглой и ниткой. Он
не раз дремал под шипенье продеваемой и треск откушенной нитки, как
бывало в Обломовке.
Бывало, когда Анисья была жива, так я
не шатался, был кусок и хлеба, а как она померла в холеру — царство ей небесное, — братец барынин
не захотели держать меня, звали дармоедом.
Неточные совпадения
Купцы. Ей-богу! такого никто
не запомнит городничего. Так все и припрятываешь в лавке, когда его завидишь. То есть,
не то уж говоря, чтоб какую деликатность, всякую дрянь берет: чернослив такой, что лет уже по семи лежит в бочке, что у меня сиделец
не будет есть, а он целую горсть туда запустит. Именины его
бывают на Антона, и уж, кажись, всего нанесешь, ни в чем
не нуждается; нет, ему еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? и на Онуфрия несешь.
Осип, слуга, таков, как обыкновенно
бывают слуги несколько пожилых лет. Говорит сурьёзно, смотрит несколько вниз, резонер и любит себе самому читать нравоучения для своего барина. Голос его всегда почти ровен, в разговоре с барином принимает суровое, отрывистое и несколько даже грубое выражение. Он умнее своего барина и потому скорее догадывается, но
не любит много говорить и молча плут. Костюм его — серый или синий поношенный сюртук.
Городничий. Ну, а что из того, что вы берете взятки борзыми щенками? Зато вы в бога
не веруете; вы в церковь никогда
не ходите; а я, по крайней мере, в вере тверд и каждое воскресенье
бываю в церкви. А вы… О, я знаю вас: вы если начнете говорить о сотворении мира, просто волосы дыбом поднимаются.
— А счастье наше — в хлебушке: // Я дома в Белоруссии // С мякиною, с кострикою // Ячменный хлеб жевал; //
Бывало, вопишь голосом, // Как роженица корчишься, // Как схватит животы. // А ныне, милость Божия! — // Досыта у Губонина // Дают ржаного хлебушка, // Жую —
не нажуюсь! —
У батюшки, у матушки // С Филиппом
побывала я, // За дело принялась. // Три года, так считаю я, // Неделя за неделею, // Одним порядком шли, // Что год, то дети: некогда // Ни думать, ни печалиться, // Дай Бог с работой справиться // Да лоб перекрестить. // Поешь — когда останется // От старших да от деточек, // Уснешь — когда больна… // А на четвертый новое // Подкралось горе лютое — // К кому оно привяжется, // До смерти
не избыть!