Неточные совпадения
Обломов с упреком поглядел на него, покачал головой и вздохнул, а Захар равнодушно поглядел в окно и тоже вздохнул. Барин, кажется, думал: «Ну, брат, ты еще больше Обломов, нежели я
сам», а Захар чуть ли не подумал: «Врешь! ты только мастер говорить мудреные да жалкие слова, а
до пыли и
до паутины тебе и дела нет».
Между тем
сам как двадцать пять лет назад определился в какую-то канцелярию писцом, так в этой должности и дожил
до седых волос. Ни ему
самому и никому другому и в голову не приходило, чтоб он пошел выше.
Редко судьба сталкивала его с женщиною в обществе
до такой степени, чтоб он мог вспыхнуть на несколько дней и почесть себя влюбленным. От этого его любовные интриги не разыгрывались в романы: они останавливались в
самом начале и своею невинностью, простотой и чистотой не уступали повестям любви какой-нибудь пансионерки на возрасте.
— Ну, теперь иди с Богом! — сказал он примирительным тоном Захару. — Да постой, дай еще квасу! В горле совсем пересохло:
сам бы догадался — слышишь, барин хрипит?
До чего довел!
«А может быть, еще Захар постарается так уладить, что и вовсе не нужно будет переезжать, авось обойдутся: отложат
до будущего лета или совсем отменят перестройку: ну, как-нибудь да сделают! Нельзя же в
самом деле… переезжать!..»
Пекли исполинский пирог, который
сами господа ели еще на другой день; на третий и четвертый день остатки поступали в девичью; пирог доживал
до пятницы, так что один совсем черствый конец, без всякой начинки, доставался, в виде особой милости, Антипу, который, перекрестясь, с треском неустрашимо разрушал эту любопытную окаменелость, наслаждаясь более сознанием, что это господский пирог, нежели
самым пирогом, как археолог, с наслаждением пьющий дрянное вино из черепка какой-нибудь тысячелетней посуды.
Нянька или предание так искусно избегали в рассказе всего, что существует на
самом деле, что воображение и ум, проникшись вымыслом, оставались уже у него в рабстве
до старости. Нянька с добродушием повествовала сказку о Емеле-дурачке, эту злую и коварную сатиру на наших прадедов, а может быть, еще и на нас
самих.
Рассказ лился за рассказом. Няня повествовала с пылом, живописно, с увлечением, местами вдохновенно, потому что
сама вполовину верила рассказам. Глаза старухи искрились огнем; голова дрожала от волнения; голос возвышался
до непривычных нот.
В доме сделался гвалт: все прибежали, от мала
до велика, и ужаснулись, представив себе, что вместо наседки с цыплятами тут могла прохаживаться
сама барыня с Ильей Ильичом.
И недели три Илюша гостит дома, а там, смотришь,
до Страстной недели уж недалеко, а там и праздник, а там кто-нибудь в семействе почему-то решит, что на Фоминой неделе не учатся;
до лета остается недели две — не стоит ездить, а летом и
сам немец отдыхает, так уж лучше
до осени отложить.
А он сделал это очень просто: взял колею от своего деда и продолжил ее, как по линейке,
до будущего своего внука, и был покоен, не подозревая, что варьяции Герца, мечты и рассказы матери, галерея и будуар в княжеском замке обратят узенькую немецкую колею в такую широкую дорогу, какая не снилась ни деду его, ни отцу, ни ему
самому.
— Доеду
до Шамшевки,
сам поправлю. Время тратить нечего, надо засветло приехать.
Он в
самом деле все глядел и не слыхал ее слов и молча поверял, что в нем делается; дотронулся
до головы — там тоже что-то волнуется, несется с быстротой. Он не успевает ловить мыслей: точно стая птиц, порхнули они, а у сердца, в левом боку, как будто болит.
Он с ужасом побежал бы от женщины, если она вдруг прожжет его глазами или
сама застонет, упадет к нему на плечо с закрытыми глазами, потом очнется и обовьет руками шею
до удушья… Это фейерверк, взрыв бочонка с порохом; а потом что? Оглушение, ослепление и опаленные волосы!
Ее воображению открыта теперь
самая поэтическая сфера жизни: ей должны сниться юноши с черными кудрями, стройные, высокие, с задумчивой, затаенной силой, с отвагой на лице, с гордой улыбкой, с этой искрой в глазах, которая тонет и трепещет во взгляде и так легко добирается
до сердца, с мягким и свежим голосом, который звучит как металлическая струна.
— Пойдемте
до рощи, — сказала она, давая ему нести корзинку,
сама распустила зонтик, оправила платье и пошла.
Она глядела на него долго, как будто читала в складках на лбу, как в писаных строках, и
сама вспоминала каждое его слово, взгляд, мысленно пробегала всю историю своей любви, дошла
до темного вечера в саду и вдруг покраснела.
Он велел Захару и Анисье ехать на Выборгскую сторону, где решился оставаться
до приискания новой квартиры, а
сам уехал в город, отобедал наскоро в трактире и вечер просидел у Ольги.
— Как можно говорить, чего нет? — договаривала Анисья, уходя. — А что Никита сказал, так для дураков закон не писан. Мне
самой и в голову-то не придет; день-деньской маешься, маешься —
до того ли? Бог знает, что это! Вот образ-то на стене… — И вслед за этим говорящий нос исчез за дверь, но говор еще слышался с минуту за дверью.
Она требовала ответа о здоровье. Обломов, написав ответ,
сам отдал его Никите и прямо из передней выпроводил его на двор и провожал глазами
до калитки, чтоб он не вздумал зайти на кухню и повторить там «клевету» и чтоб Захар не пошел провожать его на улицу.
Словом, сведения и деньги получены удовлетворительные, и Илья Ильич не встретил крайней надобности ехать
сам и был с этой стороны успокоен
до будущего года.
Сама Агафья Матвеевна не в силах была не только пококетничать с Обломовым, показать ему каким-нибудь признаком, что в ней происходит, но она, как сказано, никогда не сознавала и не понимала этого, даже забыла, что несколько времени назад этого ничего не происходило в ней, и любовь ее высказалась только в безграничной преданности
до гроба.
Обломов стал было делать возражения, но Штольц почти насильно увез его к себе, написал доверенность на свое имя, заставил Обломова подписать и объявил ему, что он берет Обломовку на аренду
до тех пор, пока Обломов
сам приедет в деревню и привыкнет к хозяйству.
— Во-на! Он их сунет куда-нибудь, и
сам черт не сыщет. Когда-то еще немец приедет,
до тех пор забудется…
Перед ней
самой снималась завеса, развивалось прошлое, в которое
до этой минуты она боялась заглянуть пристально. На многое у ней открывались глаза, и она смело бы взглянула на своего собеседника, если б не было темно.
— Из рассказа вашего видно, что в последних свиданиях вам и говорить было не о чем. У вашей так называемой «любви» не хватало и содержания; она дальше пойти не могла. Вы еще
до разлуки разошлись и были верны не любви, а призраку ее, который
сами выдумали, — вот и вся тайна.
Прости, что
сам я
до сих пор не избавил тебя от хлопот.
Неточные совпадения
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал
до утра под подушкой. // Жена ж его была
сама // От Ричардсона без ума.
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем
самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое
до последней копейки, так что уж не на что было есть.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню,
до такой степени необыкновенную, что
сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
Подошедши к бюро, он переглядел их еще раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно, в один из ящиков, где, верно, им суждено быть погребенными
до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни, не погребут его
самого, к неописанной радости зятя и дочери, а может быть, и капитана, приписавшегося ему в родню.
Председатель отвечал, что это вздор, и потом вдруг побледнел
сам, задав себе вопрос, а что, если души, купленные Чичиковым, в
самом деле мертвые? а он допустил совершить на них крепость да еще
сам сыграл роль поверенного Плюшкина, и дойдет это
до сведения генерал-губернатора, что тогда?