Неточные совпадения
Тарантьев был человек ума бойкого и хитрого; никто лучше его не рассудит какого-нибудь
общего житейского вопроса или юридического запутанного дела: он сейчас построит теорию действий
в том или другом случае и очень тонко подведет доказательства, а
в заключение еще почти всегда нагрубит тому, кто с ним о чем-нибудь посоветуется.
Он уж был не
в отца и не
в деда. Он учился, жил
в свете: все это наводило его на разные чуждые им соображения. Он понимал, что приобретение не только не грех, но что долг всякого гражданина честными трудами поддерживать
общее благосостояние.
Зима, как неприступная, холодная красавица, выдерживает свой характер вплоть до узаконенной поры тепла; не дразнит неожиданными оттепелями и не гнет
в три дуги неслыханными морозами; все идет обычным, предписанным природой
общим порядком.
Предметы теряли свою форму; все сливалось сначала
в серую, потом
в темную массу. Пение птиц постепенно ослабевало; вскоре они совсем замолкли, кроме одной какой-то упрямой, которая, будто наперекор всем, среди
общей тишины, одна монотонно чирикала с промежутками, но все реже и реже, и та, наконец, свистнула слабо, незвучно,
в последний раз, встрепенулась, слегка пошевелив листья вокруг себя… и заснула.
Впрочем, такого разврата там почти не случалось: это сделает разве сорванец какой-нибудь, погибший
в общем мнении человек; такого гостя и во двор не пустят.
На ее взгляд, во всей немецкой нации не было и не могло быть ни одного джентльмена. Она
в немецком характере не замечала никакой мягкости, деликатности, снисхождения, ничего того, что делает жизнь так приятною
в хорошем свете, с чем можно обойти какое-нибудь правило, нарушить
общий обычай, не подчиниться уставу.
«Да не это ли — тайная цель всякого и всякой: найти
в своем друге неизменную физиономию покоя, вечное и ровное течение чувства? Ведь это норма любви, и чуть что отступает от нее, изменяется, охлаждается — мы страдаем: стало быть, мой идеал —
общий идеал? — думал он. — Не есть ли это венец выработанности, выяснения взаимных отношений обоих полов?»
Рассуждал он обо всем: и о добродетели, и о дороговизне, о науках и о свете одинаково отчетливо; выражал свое мнение
в ясных и законченных фразах, как будто говорил сентенциями, уже готовыми, записанными
в какой-нибудь курс и пущенными для
общего руководства
в свет.
Экая скука! да еще предлагает на
общий счет проложить дорогу
в большое торговое село, с мостом через речку, просит три тысячи денег, хочет, чтоб я заложил Обломовку…
Впрочем, Ольга могла только поверхностно наблюдать за деятельностью своего друга, и то
в доступной ей сфере. Весело ли он смотрит, охотно ли ездит всюду, является ли
в условный час
в рощу, насколько занимает его городская новость,
общий разговор. Всего ревнивее следит она, не выпускает ли он из вида главную цель жизни. Если она и спросила его о палате, так затем только, чтоб отвечать что-нибудь Штольцу о делах его друга.
А по временам, видя, что
в ней мелькают не совсем обыкновенные черты ума, взгляды, что нет
в ней лжи, не ищет она
общего поклонения, что чувства
в ней приходят и уходят просто и свободно, что нет ничего чужого, а все свое, и это свое так смело, свежо и прочно — он недоумевал, откуда далось ей это, не узнавал своих летучих уроков и заметок.
Напротив,
в Святки,
в светлый день,
в веселые вечера Масленицы, когда все ликует, поет, ест и пьет
в доме, она вдруг, среди
общего веселья, зальется горячими слезами и спрячется
в свой угол.
Их всех связывала одна
общая симпатия, одна память о чистой, как хрусталь, душе покойника. Они упрашивали ее ехать с ними
в деревню, жить вместе, подле Андрюши — она твердила одно: «Где родились, жили век, тут надо и умереть».
Неточные совпадения
Татьяна вслушаться желает //
В беседы,
в общий разговор; // Но всех
в гостиной занимает // Такой бессвязный, пошлый вздор; // Всё
в них так бледно, равнодушно; // Они клевещут даже скучно; //
В бесплодной сухости речей, // Расспросов, сплетен и вестей // Не вспыхнет мысли
в целы сутки, // Хоть невзначай, хоть наобум // Не улыбнется томный ум, // Не дрогнет сердце, хоть для шутки. // И даже глупости смешной //
В тебе не встретишь, свет пустой.
Тут был Проласов, заслуживший // Известность низостью души, // Во всех альбомах притупивший, // St.-Priest, твои карандаши; //
В дверях другой диктатор бальный // Стоял картинкою журнальной, // Румян, как вербный херувим, // Затянут, нем и недвижим, // И путешественник залётный, // Перекрахмаленный нахал, //
В гостях улыбку возбуждал // Своей осанкою заботной, // И молча обмененный взор // Ему был
общий приговор.
Покамест слуги управлялись и возились, господин отправился
в общую залу.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то
общими местами, с заметною скромностию, и разговор его
в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши
в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
«Ребята, вперед!» — кричит он, порываясь, не помышляя, что вредит уже обдуманному плану
общего приступа, что миллионы ружейных дул выставились
в амбразуры неприступных, уходящих за облака крепостных стен, что взлетит, как пух, на воздух его бессильный взвод и что уже свищет роковая пуля, готовясь захлопнуть его крикливую глотку.