Неточные совпадения
Илья Ильич проснулся, против обыкновения, очень рано, часов в
восемь. Он чем-то сильно озабочен. На лице у него попеременно выступал не то страх, не то тоска и досада. Видно было, что его одолевала внутренняя борьба, а ум еще не являлся на помощь.
— К святой, — сказал он. — Но сколько дела — ужас! С
восьми до двенадцати часов дома, с двенадцати до пяти в канцелярии, да вечером занимаюсь. От людей отвык совсем!
— Молодец! — сказал Обломов. — Вот только работать с
восьми часов до двенадцати, с двенадцати до пяти, да дома еще — ой, ой!
«Увяз, любезный друг, по уши увяз, — думал Обломов, провожая его глазами. — И слеп, и глух, и нем для всего остального в мире. А выйдет в люди, будет со временем ворочать делами и чинов нахватает… У нас это называется тоже карьерой! А как мало тут человека-то нужно: ума его, воли, чувства — зачем это? Роскошь! И проживет свой век, и не пошевелится в нем многое, многое… А между тем работает с двенадцати до пяти в канцелярии, с
восьми до двенадцати дома — несчастный!»
Он испытал чувство мирной радости, что он с девяти до трех, с
восьми до девяти может пробыть у себя на диване, и гордился, что не надо идти с докладом, писать бумаг, что есть простор его чувствам, воображению.
— С квартиры гонят; вообразите — надо съезжать: ломки, возни… подумать страшно! Ведь
восемь лет жил на квартире. Сыграл со мной штуку хозяин: «Съезжайте, говорит, поскорее».
— Надо Штольца спросить, как приедет, — продолжал Обломов, — кажется, тысяч семь,
восемь… худо не записывать! Так он теперь сажает меня на шесть! Ведь я с голоду умру! Чем тут жить?
— Что это за человек! — сказал Обломов. — Вдруг выдумает черт знает что: на Выборгскую сторону… Это не мудрено выдумать. Нет, вот ты ухитрись выдумать, чтоб остаться здесь. Я
восемь лет живу, так менять-то не хочется…
— Вот погодите, дайте срок! — говорил Захар, зажмуриваясь и ворча. —
Восемь десятков да десять десятков — восемнадцать, да два десятка…
— Пищи мясной и вообще животной избегайте, мучнистой и студенистой тоже. Можете кушать легкий бульон, зелень; только берегитесь: теперь холера почти везде бродит, так надо осторожнее… Ходить можете часов
восемь в сутки. Заведите ружье…
— Прошлый раз,
восемь лет назад, рублев двести стало — как теперь помню, — подтвердил Захар.
В газетах ни разу никому не случилось прочесть чего-нибудь подобного об этом благословенном Богом уголке. И никогда бы ничего и не было напечатано, и не слыхали бы про этот край, если б только крестьянская вдова Марина Кулькова, двадцати
восьми лет, не родила зараз четырех младенцев, о чем уже умолчать никак было нельзя.
В селе Верхлёве, где отец его был управляющим, Штольц вырос и воспитывался. С
восьми лет он сидел с отцом за географической картой, разбирал по складам Гердера, Виланда, библейские стихи и подводил итоги безграмотным счетам крестьян, мещан и фабричных, а с матерью читал Священную историю, учил басни Крылова и разбирал по складам же «Телемака».
— Еще за окраску потолка и дверей, за переделку окон в кухне, за новые пробои к дверям — сто пятьдесят четыре рубля двадцать
восемь копеек ассигнациями.
— Вот-с, в контракте сказано, что на ваш счет, — сказал Иван Матвеевич, издали показывая пальцем в бумаге, где это сказано. — Тысячу триста пятьдесят четыре рубля двадцать
восемь копеек ассигнациями всего-с! — кротко заключил он, спрятав обе руки с контрактом назади.
Хорошо. А почему прежде, бывало, с
восьми часов вечера у ней слипаются глаза, а в девять, уложив детей и осмотрев, потушены ли огни на кухне, закрыты ли трубы, прибрано ли все, она ложится — и уже никакая пушка не разбудит ее до шести часов?
От этого предположения она терялась: вторая любовь — чрез семь,
восемь месяцев после первой! Кто ж ей поверит? Как она заикнется о ней, не вызвав изумления, может быть… презрения! Она и подумать не смеет, не имеет права!
«Бобы
восемь гривен фунт!» — пошевелилось у ней в горле, но на язык не сошло.
И Обломов волей-неволей отсчитал еще
восемь раз, потом уже пришел в комнату.
Неточные совпадения
Уж
восемь робертов сыграли // Герои виста;
восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он
восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
— Хорошо! — сказал он. — Даю тридцать тысяч. Вот две тысячи задатку дам вам теперь,
восемь тысяч через неделю, а остальные двадцать тысяч через месяц.
Полковник воскипел благородным негодованьем. Тут же, схвативши бумагу и перо, написал
восемь строжайших запросов: на каком основании комиссия построений самоуправно распорядилась с неподведомственными ей чиновниками? Как мог допустить главноуправляющий, чтобы председатель, не сдавши своего поста, отправился на следствие? и как мог видеть равнодушно комитет сельских дел, что даже не существует комиссии прошений?
— Моя цена! Мы, верно, как-нибудь ошиблись или не понимаем друг друга, позабыли, в чем состоит предмет. Я полагаю с своей стороны, положа руку на сердце: по
восьми гривен за душу, это самая красная цена!