Неточные совпадения
Он
был взяточник в душе, по теории, ухитрялся брать взятки, за неимением дел и просителей, с сослуживцев, с приятелей, Бог знает как и за что — заставлял, где и кого только мог, то хитростью, то назойливостью, угощать себя, требовал от всех незаслуженного уважения,
был придирчив. Его никогда не смущал
стыд за поношенное платье, но он не чужд
был тревоги, если в перспективе дня не
было у него громадного обеда, с приличным количеством вина и водки.
Чувство неловкости,
стыда, или «срама», как он выражался, который он наделал, мешало ему разобрать, что это за порыв
был; и вообще, что такое для него Ольга? Уж он не анализировал, что прибавилось у него к сердцу лишнее, какой-то комок, которого прежде не
было. В нем все чувства свернулись в один ком —
стыда.
«Боже мой! Да ведь я виновата: я попрошу у него прощения… А в чем? — спросила потом. — Что я скажу ему: мсьё Обломов, я виновата, я завлекала… Какой
стыд! Это неправда! — сказала она, вспыхнув и топнув ногой. — Кто смеет это подумать?.. Разве я знала, что выйдет? А если б этого не
было, если б не вырвалось у него… что тогда?.. — спросила она. — Не знаю…» — думала.
Погодите, он придет, и тогда вы очнетесь; вам
будет досадно и стыдно за свою ошибку, а мне эта досада и
стыд сделают боль», — вот что следовало бы мне сказать вам, если б я от природы
был попрозорливее умом и пободрее душой, если б, наконец,
был искреннее…
— Да, — говорил он задумчиво, — у тебя недостало бы силы взглянуть
стыду в глаза. Может
быть, ты не испугалась бы смерти: не казнь страшна, но приготовления к ней, ежечасные пытки, ты бы не выдержала и зачахла — да?
— Да, да, милая Ольга, — говорил он, пожимая ей обе руки, — и тем строже нам надо
быть, тем осмотрительнее на каждом шагу. Я хочу с гордостью вести тебя под руку по этой самой аллее, всенародно, а не тайком, чтоб взгляды склонялись перед тобой с уважением, а не устремлялись на тебя смело и лукаво, чтоб ни в чьей голове не смело родиться подозрение, что ты, гордая девушка, могла, очертя голову, забыв
стыд и воспитание, увлечься и нарушить долг…
Если она любит Штольца, что же такое
была та любовь? — кокетство, ветреность или хуже? Ее бросало в жар и краску
стыда при этой мысли. Такого обвинения она не взведет на себя.
Может
быть, она привыкла бы и к своему
стыду, обтерпелась бы: к чему не привыкает человек! если б ее дружба к Штольцу
была чужда всяких корыстолюбивых помыслов и желаний.
Она
была бледна в то утро, когда открыла это, не выходила целый день, волновалась, боролась с собой, думала, что ей делать теперь, какой долг лежит на ней, — и ничего не придумала. Она только кляла себя, зачем она вначале не победила
стыда и не открыла Штольцу раньше прошедшее, а теперь ей надо победить еще ужас.
А давно ли она с такой уверенностью ворочала своей и чужой судьбой,
была так умна, сильна! И вот настал ее черед дрожать, как девочке!
Стыд за прошлое, пытка самолюбия за настоящее, фальшивое положение терзали ее… Невыносимо!
— Как сон, как будто ничего не
было! — говорила она задумчиво, едва слышно, удивляясь своему внезапному возрождению. — Вы вынули не только
стыд, раскаяние, но и горечь, боль — все… Как это вы сделали? — тихо спросила она. — И все это пройдет, эта… ошибка?
Обломов, подписывая, утешался отчасти тем, что деньги эти пойдут на сирот, а потом, на другой день, когда голова у него
была свежа, он со
стыдом вспомнил об этом деле, и старался забыть, избегал встречи с братцем, и если Тарантьев заговаривал о том, он грозил немедленно съехать с квартиры и уехать в деревню.
— Где, батюшка, Андрей Иваныч, нынче место найдешь?
Был на двух местах, да не потрафил. Все не то теперь, не по-прежнему; хуже стало. В лакеи грамотных требуют: да и у знатных господ нет уж этого, чтоб в передней битком набито
было народу. Всё по одному, редко где два лакея. Сапоги сами снимают с себя: какую-то машинку выдумали! — с сокрушением продолжал Захар. — Срам,
стыд, пропадает барство!
Неточные совпадения
— Бесчестнейшее дело! И, к
стыду, замешались первые чиновники города, сам губернатор. Он не должен
быть там, где воры и бездельники! — сказал князь с жаром.
— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это
был Вишнепокромов. — Готовился
было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом году несравненно лучше. Ведь это
стыд, срам! Я никак не мог
было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего. По мне, или иметь вещь, которая бы, точно,
была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе не иметь. Не так ли?
— А что,
стыда буржуазного, что ли, испугались? Это может
быть, что и испугались, да сами того не знаете, — потому молодо! А все-таки не вам бы бояться али там стыдиться явки с повинною.
— Ах, стыд-то какой теперь завелся на свете, господи! Этакая немудреная, и уж пьяная! Обманули, это как
есть! Вон и платьице ихнее разорвано… Ах, как разврат-то ноне пошел!.. А пожалуй что из благородных
будет, из бедных каких… Ноне много таких пошло. По виду-то как бы из нежных, словно ведь барышня, — и он опять нагнулся над ней.
Да послужит же, мадемуазель, теперешний
стыд вам уроком на будущее, — обратился он к Соне, — а я дальнейшее оставлю втуне и, так и
быть, прекращаю.