Неточные совпадения
— Эк, право, затвердила сорока Якова одно про всякого,
как говорит пословица;
как наладили на два,
так не хотите с них и съехать.
Вы давайте настоящую цену!
— Пили уже и ели! — сказал Плюшкин. — Да, конечно, хорошего общества человека хоть где узнаешь: он не ест, а сыт; а
как эдакой какой-нибудь воришка, да его сколько ни корми… Ведь вот капитан — приедет: «Дядюшка,
говорит, дайте чего-нибудь поесть!» А я ему
такой же дядюшка,
как он мне дедушка. У себя дома есть, верно, нечего,
так вот он и шатается! Да, ведь
вам нужен реестрик всех этих тунеядцев?
Как же, я,
как знал, всех их списал на особую бумажку, чтобы при первой подаче ревизии всех их вычеркнуть.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, —
говорит Коробочка, — я не знаю,
говорит, что мне делать. Заставил,
говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я,
говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…»
Так вот происшествия! Но только если бы
вы могли сколько-нибудь себе представить,
как я вся перетревожилась.
— Ну, вот
вам еще доказательство, что она бледна, — продолжала приятная дама, — я помню,
как теперь, что я сижу возле Манилова и
говорю ему: «Посмотрите,
какая она бледная!» Право, нужно быть до
такой степени бестолковыми,
как наши мужчины, чтобы восхищаться ею. А наш-то прелестник… Ах,
как он мне показался противным!
Вы не можете себе представить, Анна Григорьевна, до
какой степени он мне показался противным.
— Управитель
так и оторопел,
говорит: «Что
вам угодно?» — «А!
говорят,
так вот ты
как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
— А уж у нас, в нашей губернии…
Вы не можете себе представить, что они
говорят обо мне. Они меня иначе и не называют,
как сквалыгой и скупердяем первой степени. Себя они во всем извиняют. «Я,
говорит, конечно, промотался, но потому, что жил высшими потребностями жизни. Мне нужны книги, я должен жить роскошно, чтобы промышленность поощрять; а этак, пожалуй, можно прожить и не разорившись, если бы жить
такой свиньею,
как Костанжогло». Ведь вот
как!
— Афанасий Васильевич! вновь скажу
вам — это другое. В первом случае я вижу, что я все-таки делаю.
Говорю вам, что я готов пойти в монастырь и самые тяжкие,
какие на меня ни наложат, труды и подвиги я буду исполнять там. Я уверен, что не мое дело рассуждать, что взыщется <с тех>, которые заставили меня делать; там я повинуюсь и знаю, что Богу повинуюсь.
Слушаю
вас, потому что Бога хочу слушаться, а не людей, и
так как Бог устами лучших людей только
говорит.
— Не я-с, Петр Петрович, наложу-с <на>
вас, а
так как вы хотели бы послужить,
как говорите сами,
так вот богоугодное дело. Строится в одном месте церковь доброхотным дательством благочестивых людей. Денег нестает, нужен сбор. Наденьте простую сибирку… ведь
вы теперь простой человек, разорившийся дворянин и тот же нищий: что ж тут чиниться? — да с книгой в руках, на простой тележке и отправляйтесь по городам и деревням. От архиерея
вы получите благословенье и шнурованную книгу, да и с Богом.
Неточные совпадения
Половину следующего дня она была тиха, молчалива и послушна,
как ни мучил ее наш лекарь припарками и микстурой. «Помилуйте, —
говорил я ему, — ведь
вы сами сказали, что она умрет непременно,
так зачем тут все ваши препараты?» — «Все-таки лучше, Максим Максимыч, — отвечал он, — чтоб совесть была покойна». Хороша совесть!
К утру бред прошел; с час она лежала неподвижная, бледная и в
такой слабости, что едва можно было заметить, что она дышит; потом ей стало лучше, и она начала
говорить, только
как вы думаете, о чем?..
— Да
как же, вот этого бедного Миколку
вы ведь
как, должно быть, терзали и мучили, психологически-то, на свой манер, покамест он не сознался; день и ночь, должно быть, доказывали ему: «ты убийца, ты убийца…», — ну, а теперь,
как он уж сознался,
вы его опять по косточкам разминать начнете: «Врешь, дескать, не ты убийца! Не мог ты им быть! Не свои ты слова
говоришь!» Ну,
так как же после этого должность не комическая?
—
Как!
Вы здесь? — начал он с недоумением и
таким тоном,
как бы век был знаком, — а мне вчера еще
говорил Разумихин, что
вы все не в памяти. Вот странно! А ведь я был у
вас…
— И прекрасно, Дунечка. Ну, уж
как вы там решили, — прибавила Пульхерия Александровна, —
так уж пусть и будет. А мне и самой легче: не люблю притворяться и лгать; лучше будем всю правду
говорить… Сердись, не сердись теперь Петр Петрович!