Неточные совпадения
В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя
сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод.
«Вишь ты, —
сказал один другому, — вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось,
в Москву или не доедет?» — «Доедет», — отвечал другой.
Полицеймейстеру
сказал что-то очень лестное насчет городских будочников; а
в разговорах с вице-губернатором и председателем палаты, которые были еще только статские советники,
сказал даже ошибкою два раза: «ваше превосходительство», что очень им понравилось.
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова
в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат,
в другую комнату, там я тебе что-то
скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Собакевич тоже
сказал несколько лаконически: «И ко мне прошу», — шаркнувши ногою, обутою
в сапог такого исполинского размера, которому вряд ли где можно найти отвечающую ногу, особливо
в нынешнее время, когда и на Руси начинают выводиться богатыри.
— Направо, —
сказал мужик. — Это будет тебе дорога
в Маниловку; а Заманиловки никакой нет. Она зовется так, то есть ее прозвание Маниловка, а Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом, каменный,
в два этажа, господский дом,
в котором, то есть, живет сам господин. Вот это тебе и есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет никакой здесь и не было.
Хотя время,
в продолжение которого они будут проходить сени, переднюю и столовую, несколько коротковато, но попробуем, не успеем ли как-нибудь им воспользоваться и
сказать кое-что о хозяине дома.
В первую минуту разговора с ним не можешь не
сказать: «Какой приятный и добрый человек!»
В следующую за тем минуту ничего не
скажешь, а
в третью
скажешь: «Черт знает что такое!» — и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную.
— Совершенная правда, —
сказал Чичиков, — препочтеннейший человек. И как он вошел
в свою должность, как понимает ее! Нужно желать побольше таких людей.
— Конечно, — продолжал Манилов, — другое дело, если бы соседство было хорошее, если бы, например, такой человек, с которым бы
в некотором роде можно было поговорить о любезности, о хорошем обращении, следить какую-нибудь этакую науку, чтобы этак расшевелило душу, дало бы, так
сказать, паренье этакое…
— О, это справедливо, это совершенно справедливо! — прервал Чичиков. — Что все сокровища тогда
в мире! «Не имей денег, имей хороших людей для обращения», —
сказал один мудрец.
— И знаете, Павел Иванович! —
сказал Манилов, явя
в лице своем выражение не только сладкое, но даже приторное, подобное той микстуре, которую ловкий светский доктор засластил немилосердно, воображая ею обрадовать пациента. — Тогда чувствуешь какое-то,
в некотором роде, духовное наслаждение… Вот как, например, теперь, когда случай мне доставил счастие, можно
сказать образцовое, говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором…
— Прошу покорнейше, —
сказал Манилов. — Вы извините, если у нас нет такого обеда, какой на паркетах и
в столицах, у нас просто, по русскому обычаю, щи, но от чистого сердца. Покорнейше прошу.
— Фемистоклюс! —
сказал Манилов, обратившись к старшему, который старался освободить свой подбородок, завязанный лакеем
в салфетку.
Здесь учитель обратил все внимание на Фемистоклюса и, казалось, хотел ему вскочить
в глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул головою, когда Фемистоклюс
сказал: «Париж».
— Умница, душенька! —
сказал на это Чичиков. —
Скажите, однако ж… — продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к Маниловым, —
в такие лета и уже такие сведения! Я должен вам
сказать, что
в этом ребенке будут большие способности.
—
В таком случае позвольте мне вас попросить
в мой кабинет, —
сказал Манилов и повел
в небольшую комнату, обращенную окном на синевший лес. — Вот мой уголок, —
сказал Манилов.
— Позвольте вас попросить расположиться
в этих креслах, —
сказал Манилов. — Здесь вам будет попокойнее.
— Позвольте мне вам заметить, что это предубеждение. Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак.
В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже, с позволения
сказать, во всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих пор так здоров, как нельзя лучше.
— Я?.. нет, я не то, —
сказал Манилов, — но я не могу постичь… извините… я, конечно, не мог получить такого блестящего образования, какое, так
сказать, видно во всяком вашем движении; не имею высокого искусства выражаться… Может быть, здесь…
в этом, вами сейчас выраженном изъяснении… скрыто другое… Может быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?
— А, нет! —
сказал Чичиков. — Мы напишем, что они живы, так, как стоит действительно
в ревизской сказке. Я привык ни
в чем не отступать от гражданских законов, хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для меня дело священное, закон — я немею пред законом.
— Как
в цене? —
сказал опять Манилов и остановился. — Неужели вы полагаете, что я стану брать деньги за души, которые
в некотором роде окончили свое существование? Если уж вам пришло этакое, так
сказать, фантастическое желание, то с своей стороны я передаю их вам безынтересно и купчую беру на себя.
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку и долго смотрели молча один другому
в глаза,
в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать ее так горячо, что тот уже не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он
сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы он сам понаведался
в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
— Сударыня! здесь, —
сказал Чичиков, — здесь, вот где, — тут он положил руку на сердце, — да, здесь пребудет приятность времени, проведенного с вами! и поверьте, не было бы для меня большего блаженства, как жить с вами если не
в одном доме, то, по крайней мере,
в самом ближайшем соседстве.
— А знаете, Павел Иванович, —
сказал Манилов, которому очень понравилась такая мысль, — как было бы
в самом деле хорошо, если бы жить этак вместе, под одною кровлею, или под тенью какого-нибудь вяза пофилософствовать о чем-нибудь, углубиться!..
Слезши с козел, он стал перед бричкою, подперся
в бока обеими руками,
в то время как барин барахтался
в грязи, силясь оттуда вылезть, и
сказал после некоторого размышления: «Вишь ты, и перекинулась!»
— Вишь ты, какой востроногий, —
сказала старуха, — приехал
в какое время! Здесь тебе не постоялый двор: помещица живет.
— Погодите, я
скажу барыне, — произнесла она и минуты через две уже возвратилась с фонарем
в руке.
— Ничего, ничего, —
сказала хозяйка. —
В какое это время вас Бог принес! Сумятица и вьюга такая… С дороги бы следовало поесть чего-нибудь, да пора-то ночная, приготовить нельзя.
Чичиков поблагодарил хозяйку,
сказавши, что ему не нужно ничего, чтобы она не беспокоилась ни о чем, что, кроме постели, он ничего не требует, и полюбопытствовал только знать,
в какие места заехал он и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу, на что старуха
сказала, что и не слыхивала такого имени и что такого помещика вовсе нет.
Одевшись, подошел он к зеркалу и чихнул опять так громко, что подошедший
в это время к окну индейский петух — окно же было очень близко от земли — заболтал ему что-то вдруг и весьма скоро на своем странном языке, вероятно «желаю здравствовать», на что Чичиков
сказал ему дурака.
— Здравствуйте, батюшка. Каково почивали? —
сказала хозяйка, приподнимаясь с места. Она была одета лучше, нежели вчера, —
в темном платье и уже не
в спальном чепце, но на шее все так же было что-то навязано.
Надобно
сказать, что у нас на Руси если не угнались еще кой
в чем другом за иностранцами, то далеко перегнали их
в умении обращаться.
— Душ-то
в ней, отец мой, без малого восемьдесят, —
сказала хозяйка, — да беда, времена плохи, вот и прошлый год был такой неурожай, что Боже храни.
— Ох, батюшка, осьмнадцать человек! —
сказала старуха, вздохнувши. — И умер такой всё славный народ, всё работники. После того, правда, народилось, да что
в них: всё такая мелюзга; а заседатель подъехал — подать, говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как за живого. На прошлой неделе сгорел у меня кузнец, такой искусный кузнец и слесарное мастерство знал.
— А может,
в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся… — возразила старуха, да и не кончила речи, открыла рот и смотрела на него почти со страхом, желая знать, что он на это
скажет.
— Как же, протопопа, отца Кирила, сын служит
в палате, —
сказала Коробочка.
Он всегда так поспешно выдвигался и задвигался
в ту же минуту хозяином, что наверно нельзя
сказать, сколько было там денег.
— Хорош у тебя ящик, отец мой, —
сказала она, подсевши к нему. — Чай,
в Москве купил его?
— Да у меня-то их хорошо пекут, —
сказала хозяйка, — да вот беда: урожай плох, мука уж такая неавантажная… Да что же, батюшка, вы так спешите? — проговорила она, увидя, что Чичиков взял
в руки картуз, — ведь и бричка еще не заложена.
— Эй, Пелагея! —
сказала помещица стоявшей около крыльца девчонке лет одиннадцати,
в платье из домашней крашенины и с босыми ногами, которые издали можно было принять за сапоги, так они были облеплены свежею грязью. — Покажи-ка барину дорогу.
— Барин! ничего не хотите закусить? —
сказала в это время, подходя к нему, старуха.
— Вздор! —
сказал Ноздрев
в ответ на какое-то представление белокурого, надел ему на голову картуз, и — белокурый отправился вслед за ними.
— Маловато, барин, —
сказала старуха, однако ж взяла деньги с благодарностию и еще побежала впопыхах отворять им дверь. Она была не
в убытке, потому что запросила вчетверо против того, что стоила водка.
Так как разговор, который путешественники вели между собою, был не очень интересен для читателя, то сделаем лучше, если
скажем что-нибудь о самом Ноздреве, которому, может быть, доведется сыграть не вовсе последнюю роль
в нашей поэме.
— Пусть его едет, что
в нем проку! —
сказал тихо Чичиков Ноздреву.
— А и вправду! —
сказал Ноздрев. — Смерть не люблю таких растепелей! [Растепель (от «растеплить») — рохля, кислый.] — и прибавил вслух: — Ну, черт с тобою, поезжай бабиться с женою, фетюк! [qетюк — слово, обидное для мужчины, происходит от q — буквы, почитаемой некоторыми неприличною буквою. (Прим. Н.
В. Гоголя.)]
«Что бы такое
сказать ему?» — подумал Чичиков и после минутного размышления объявил, что мертвые души нужны ему для приобретения весу
в обществе, что он поместьев больших не имеет, так до того времени хоть бы какие-нибудь душонки.
— Всему есть границы, —
сказал Чичиков с чувством достоинства. — Если хочешь пощеголять подобными речами, так ступай
в казармы, — и потом присовокупил: — Не хочешь подарить, так продай.
— Помилуй, на что ж мне жеребец? —
сказал Чичиков, изумленный
в самом деле таким предложением.