Неточные совпадения
Тут начал он зевать и приказал
отвести себя
в свой нумер, где, прилегши, заснул два часа.
На другой день Чичиков
провел вечер у председателя палаты, который принимал гостей своих
в халате, несколько замасленном, и
в том числе двух каких-то дам.
Уже более недели приезжий господин жил
в городе, разъезжая по вечеринкам и обедам и таким образом
проводя, как говорится, очень приятно время.
Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если бы вдруг от дома
провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором бы были по обеим сторонам лавки, и чтобы
в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян.
— Вы всегда
в деревне
проводите время? — сделал наконец,
в свою очередь, вопрос Чичиков.
Она
проводила его
в комнату.
Хозяйка вышла, с тем чтобы привести
в исполненье мысль насчет загнутия пирога и, вероятно, пополнить ее другими произведениями домашней пекарни и стряпни; а Чичиков вышел
в гостиную, где
провел ночь, с тем чтобы вынуть нужные бумаги из своей шкатулки.
Чуткий нос его слышал за несколько десятков верст, где была ярмарка со всякими съездами и балами; он уж
в одно мгновенье ока был там, спорил и
заводил сумятицу за зеленым столом, ибо имел, подобно всем таковым, страстишку к картишкам.
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость и хозяин поужинали вместе, хотя на этот раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми именами. Торчала одна только бутылка с каким-то кипрским, которое было то, что называют кислятина во всех отношениях. После ужина Ноздрев сказал Чичикову,
отведя его
в боковую комнату, где была приготовлена для него постель...
— Мы об вас вспоминали у председателя палаты, у Ивана Григорьевича, — сказал наконец Чичиков, видя, что никто не располагается начинать разговора, —
в прошедший четверг. Очень приятно
провели там время.
— Я давненько не вижу гостей, — сказал он, — да, признаться сказать,
в них мало вижу проку.
Завели пренеприличный обычай ездить друг к другу, а
в хозяйстве-то упущения… да и лошадей их корми сеном! Я давно уж отобедал, а кухня у меня низкая, прескверная, и труба-то совсем развалилась: начнешь топить, еще пожару наделаешь.
Он даже утерся платком и, свернувши его
в комок, стал им
возить себя по верхней губе.
— А ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности
завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит
в пятистах рублях.
Засим это странное явление, этот съежившийся старичишка
проводил его со двора, после чего велел ворота тот же час запереть, потом обошел кладовые, с тем чтобы осмотреть, на своих ли местах сторожа, которые стояли на всех углах, колотя деревянными лопатками
в пустой бочонок, наместо чугунной доски; после того заглянул
в кухню, где под видом того чтобы попробовать, хорошо ли едят люди, наелся препорядочно щей с кашею и, выбранивши всех до последнего за воровство и дурное поведение, возвратился
в свою комнату.
Ему не собрать народных рукоплесканий, ему не зреть признательных слез и единодушного восторга взволнованных им душ; к нему не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка с закружившеюся головою и геройским увлечением; ему не позабыться
в сладком обаянье им же исторгнутых звуков; ему не избежать, наконец, от современного суда, лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовет ничтожными и низкими им лелеянные созданья,
отведет ему презренный угол
в ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст ему качества им же изображенных героев, отнимет от него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта.
— А набейте ему на ноги колодки да
сведите в тюрьму“.
— Вот он вас
проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил
в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.)
в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище
провожает автора до Рая.] и
провел их
в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и
в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Сначала он принялся угождать во всяких незаметных мелочах: рассмотрел внимательно чинку перьев, какими писал он, и, приготовивши несколько по образцу их, клал ему всякий раз их под руку; сдувал и сметал со стола его песок и табак;
завел новую тряпку для его чернильницы; отыскал где-то его шапку, прескверную шапку, какая когда-либо существовала
в мире, и всякий раз клал ее возле него за минуту до окончания присутствия; чистил ему спину, если тот запачкал ее мелом у стены, — но все это осталось решительно без всякого замечания, так, как будто ничего этого не было и делано.
Уже сукна купил он себе такого, какого не носила вся губерния, и с этих пор стал держаться более коричневых и красноватых цветов с искрою; уже приобрел он отличную пару и сам держал одну вожжу, заставляя пристяжную виться кольцом; уже
завел он обычай вытираться губкой, намоченной
в воде, смешанной с одеколоном; уже покупал он весьма недешево какое-то мыло для сообщения гладкости коже, уже…
Генерал был такого рода человек, которого хотя и
водили за нос (впрочем, без его ведома), но зато уже, если
в голову ему западала какая-нибудь мысль, то она там была все равно что железный гвоздь: ничем нельзя было ее оттуда вытеребить.
Теперь можно бы заключить, что после таких бурь, испытаний, превратностей судьбы и жизненного горя он удалится с оставшимися кровными десятью тысячонками
в какое-нибудь мирное захолустье уездного городишка и там заклекнет [Заклекнуть — завянуть.] навеки
в ситцевом халате у окна низенького домика, разбирая по воскресным дням драку мужиков, возникшую пред окнами, или для освежения пройдясь
в курятник пощупать лично курицу, назначенную
в суп, и
проведет таким образом нешумный, но
в своем роде тоже небесполезный век.
Правда,
в таком характере есть уже что-то отталкивающее, и тот же читатель, который на жизненной своей дороге будет дружен с таким человеком, будет
водить с ним хлеб-соль и
проводить приятно время, станет глядеть на него косо, если он очутится героем драмы или поэмы.
Так
проводили жизнь два обитателя мирного уголка, которые нежданно, как из окошка, выглянули
в конце нашей поэмы, выглянули для того, чтобы отвечать скромно на обвиненье со стороны некоторых горячих патриотов, до времени покойно занимающихся какой-нибудь философией или приращениями на счет сумм нежно любимого ими отечества, думающих не о том, чтобы не делать дурного, а о том, чтобы только не говорили, что они делают дурное.
И этак
проводил время, один-одинешенек
в целом <мире>, [
В угловых скобках даются отсутствующие
в рукописи, но необходимые по смыслу слова.] молодой тридцатидвухлетний человек, сидень сиднем,
в халате, без галстука.
Начал он
заводить между ними какие-то внешние порядки, требовал, чтобы молодой народ пребывал
в какой-то безмолвной тишине, чтобы ни
в каком случае иначе все не ходили, как попарно.
Он не участвовал
в ночных оргиях с товарищами, которые, несмотря на строжайший присмотр,
завели на стороне любовницу — одну на восемь человек, — ни также
в других шалостях, доходивших до кощунства и насмешек над самою религиею из-за того только, что директор требовал частого хожденья
в церковь и попался плохой священник.
С большим трудом и с помощью дядиных протекций,
проведя два месяца
в каллиграфических уроках, достал он наконец место списывателя бумаг
в каком-то департаменте.
Становилося как-то льготно, и думал Чичиков: «Эх, право,
заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — «Ну, что тут хорошего, — думал Платонов, —
в этой заунывной песне? от ней еще большая тоска находит на душу».
— Да никакого толку не добьетесь, — сказал проводник, — у нас бестолковщина. У нас всем, изволите видеть, распоряжается комиссия построения, отрывает всех от дела, посылает куды угодно. Только и выгодно у нас, что
в комиссии построения. — Он, как видно, был недоволен на комиссию построенья. — У нас так заведено, что все
водят за нос барина. Он думает, что всё-с как следует, а ведь это названье только одно.
— А вот другой Дон-Кишот просвещенья:
завел школы! Ну, что, например, полезнее человеку, как знанье грамоты? А ведь как распорядился? Ведь ко мне приходят мужики из его деревни. «Что это, говорят, батюшка, такое? сыновья наши совсем от рук отбились, помогать
в работах не хотят, все
в писаря хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот что вышло!
Выдумали, что
в деревне тоска… да я бы умер от тоски, если бы хотя один день
провел в городе так, как
проводят они!
В иной день какой-нибудь, не известный никому почти
в дому, поселялся
в самой гостиной с бумагами и
заводил там кабинет, и это не смущало, не беспокоило никого
в доме, как бы было житейское дело.
Подать что-нибудь может всякий, и для этого не стоит
заводить особого сословья; что будто русский человек по тех пор только хорош, и расторопен, и красив, и развязен, и много работает, покуда он ходит
в рубашке и зипуне, но что, как только заберется
в немецкий сертук — станет и неуклюж, и некрасив, и нерасторопен, и лентяй.
Прежде, покамест был помоложе, так мне казалось, что все дело
в деньгах, что если бы мне
в руки сотни тысяч, я бы осчастливил множество: помог бы бедным художникам,
завел бы библиотеки, полезные заведения, собрал бы коллекции.
Ей-<ей>, дело не
в этом имуществе, из-за которого спорят и режут друг друга люди, точно как можно
завести благоустройство
в здешней жизни, не помысливши о другой жизни.