Неточные совпадения
— Нет, барин, нигде не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, но что-то такое длинное, чему
и конца не было. Туда все вошло: все ободрительные
и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по всей России
от одного конца
до другого; прилагательные всех родов без дальнейшего разбора, как что первое попалось на язык. Таким образом дошло
до того, что он начал называть их наконец секретарями.
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно
и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка,
и все это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки
от сильного желания вывести высокую ноту,
и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев
и опустившись почти
до земли, пропускает оттуда свою ноту,
от которой трясутся
и дребезжат стекла.
—
От кого? — сказал председатель
и, распечатавши, воскликнул: — А!
от Плюшкина. Он еще
до сих пор прозябает на свете. Вот судьба, ведь какой был умнейший, богатейший человек! а теперь…
— Мило, Анна Григорьевна,
до невероятности; шьется в два рубчика: широкие проймы
и сверху… Но вот, вот, когда вы изумитесь, вот уж когда скажете, что… Ну, изумляйтесь: вообразите, лифчики пошли еще длиннее, впереди мыском,
и передняя косточка совсем выходит из границ; юбка вся собирается вокруг, как, бывало, в старину фижмы, [Фижмы — юбка с каркасом.] даже сзади немножко подкладывают ваты, чтобы была совершенная бель-фам. [Бель-фам (
от фр. belle femme) — пышная женщина.]
Во всех наших собраниях, начиная
от крестьянской мирской сходки
до всяких возможных ученых
и прочих комитетов, если в них нет одной главы, управляющей всем, присутствует препорядочная путаница.
Почему слышится
и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине
и ширине твоей,
от моря
до моря, песня?
Еще много пути предстоит совершить всему походному экипажу, состоящему из господина средних лет, брички, в которой ездят холостяки, лакея Петрушки, кучера Селифана
и тройки коней, уже известных поименно
от Заседателя
до подлеца чубарого.
В доме
и в соседстве все,
от дворовой девки
до дворовой собаки, бежало прочь, его завидя; даже собственную кровать в спальне изломал он в куски.
В одном месте крутой бок возвышений воздымался выше прочих
и весь
от низу
до верху убирался в зелень столпившихся густо дерев.
К довершению этого, кричал кричмя дворовый ребятишка, получивший
от матери затрещину; визжал борзой кобель, присев задом к земле, по поводу горячего кипятка, которым обкатил его, выглянувши из кухни, повар. Словом, все голосило
и верещало невыносимо. Барин все видел
и слышал.
И только тогда, когда это делалось
до такой степени несносно, что даже мешало барину ничем не заниматься, высылал он сказать, чтоб шумели потише.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса
и он увидел вверху, внизу, над собой
и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом
и осокором, перераставшим вершину тополя,
и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых
и старых ив
и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений,
и перелетела мостами в разных местах одну
и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево
от себя,
и когда на вопрос: «Чьи луга
и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору
и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи
и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении,
и когда, постепенно темнея, входила
и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру
до самой деревни,
и замелькали кирченые избы мужиков
и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце
и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Обнаруживала ли ими болеющая душа скорбную тайну своей болезни, что не успел образоваться
и окрепнуть начинавший в нем строиться высокий внутренний человек; что, не испытанный измлада в борьбе с неудачами, не достигнул он
до высокого состоянья возвышаться
и крепнуть
от преград
и препятствий; что, растопившись, подобно разогретому металлу, богатый запас великих ощущений не принял последней закалки,
и теперь, без упругости, бессильна его воля; что слишком для него рано умер необыкновенный наставник
и нет теперь никого во всем свете, кто бы был в силах воздвигнуть
и поднять шатаемые вечными колебаньями силы
и лишенную упругости немощную волю, — кто бы крикнул живым, пробуждающим голосом, — крикнул душе пробуждающее слово: вперед! — которого жаждет повсюду, на всех ступенях стоящий, всех сословий, званий
и промыслов, русский человек?
Когда услышал Чичиков,
от слова
до слова, все дело
и увидел, что из-за одного слова ты произошла такая история, он оторопел. Несколько минут смотрел пристально в глаза Тентетникова
и заключил: «Да он просто круглый дурак!»
Это было обольщенье; происходило это
от необыкновенной стройности
и гармонического соотношенья между собой всех частей тела,
от головы
до пальчиков.
И несколько раз задохнувшись, вырывался с новою силою генеральский хохот, раздаваясь
от передней
до последней комнаты в высоких звонких генеральских покоях.
В большом зале генерал-губернаторского дома собралось все чиновное сословие города, начиная
от губернатора
до титулярного советника: правители канцелярий
и дел, советники, асессоры, Кислоедов, Красноносов, Самосвистов, не бравшие, бравшие, кривившие душой, полукривившие
и вовсе не кривившие, — все ожидало с некоторым не совсем спокойным ожиданием генеральского выхода.
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей //
И странным с Ольгой поведеньем //
До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет
и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель
от него любезна. // Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он мне счастья дать».
Кипя враждой нетерпеливой, // Ответа дома ждет поэт; //
И вот сосед велеречивый // Привез торжественно ответ. // Теперь ревнивцу то-то праздник! // Он всё боялся, чтоб проказник // Не отшутился как-нибудь, // Уловку выдумав
и грудь // Отворотив
от пистолета. // Теперь сомненья решены: // Они на мельницу должны // Приехать завтра
до рассвета, // Взвести друг на друга курок //
И метить в ляжку иль в висок.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы //
И Ричардсона
и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой //
И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал
до утра под подушкой. // Жена ж его была сама //
От Ричардсона без ума.
С своей супругою дородной // Приехал толстый Пустяков; // Гвоздин, хозяин превосходный, // Владелец нищих мужиков; // Скотинины, чета седая, // С детьми всех возрастов, считая //
От тридцати
до двух годов; // Уездный франтик Петушков, // Мой брат двоюродный, Буянов, // В пуху, в картузе с козырьком // (Как вам, конечно, он знаком), //
И отставной советник Флянов, // Тяжелый сплетник, старый плут, // Обжора, взяточник
и шут.
Заметив, что Владимир скрылся, // Онегин, скукой вновь гоним, // Близ Ольги в думу погрузился, // Довольный мщением своим. // За ним
и Оленька зевала, // Глазами Ленского искала, //
И бесконечный котильон // Ее томил, как тяжкий сон. // Но кончен он. Идут за ужин. // Постели стелют; для гостей // Ночлег отводят
от сеней //
До самой девичьи. Всем нужен // Покойный сон. Онегин мой // Один уехал спать домой.
