Неточные совпадения
В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом так же красным,
как самовар, так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар
не был с черною
как смоль бородою.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек,
как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена
была нимфа с такими огромными грудями,
каких читатель, верно, никогда
не видывал.
Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России
есть теперь весьма много почтенных людей, которые без того
не могут покушать в трактире, чтоб
не поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним.
Впрочем, приезжий делал
не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, — словом,
не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже
не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян,
как далеко живет от города,
какого даже характера и
как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края:
не было ли
каких болезней в их губернии — повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и все так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство.
Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым
был,
как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак
не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных.
Впрочем, хотя эти деревца
были не выше тростника, о них
было сказано в газетах при описании иллюминации, что «город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день», и что при этом «
было очень умилительно глядеть,
как сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику».
Не успел Чичиков осмотреться,
как уже
был схвачен под руку губернатором, который представил его тут же губернаторше.
Другой род мужчин составляли толстые или такие же,
как Чичиков, то
есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и
не тонкие.
Лица у них
были полные и круглые, на иных даже
были бородавки, кое-кто
был и рябоват, волос они на голове
не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер «черт меня побери»,
как говорят французы, — волосы у них
были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие.
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого
было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так,
как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его,
как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем,
не без приятности.
Помещик Манилов, еще вовсе человек
не пожилой, имевший глаза сладкие,
как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся,
был от него без памяти.
О чем бы разговор ни
был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, — он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки;
было ли рассуждение о бильярдной игре — и в бильярдной игре
не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так,
как будто бы сам
был и чиновником и надсмотрщиком.
Хотя, конечно, они лица
не так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы
не на них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит чрезвычайно
быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что сам человек русский, хочет
быть аккуратен,
как немец.
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать
не раздеваясь, так,
как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно
было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди.
Не без радости
был вдали узрет полосатый шлагбаум, дававший знать, что мостовой,
как и всякой другой муке,
будет скоро конец; и еще несколько раз ударившись довольно крепко головою в кузов, Чичиков понесся наконец по мягкой земле.
Даже самая погода весьма кстати прислужилась: день
был не то ясный,
не то мрачный, а какого-то светло-серого цвета,
какой бывает только на старых мундирах гарнизонных солдат, этого, впрочем, мирного войска, но отчасти нетрезвого по воскресным дням.
Для пополнения картины
не было недостатка в петухе, предвозвестнике переменчивой погоды, который, несмотря на то что голова продолблена
была до самого мозгу носами других петухов по известным делам волокитства, горланил очень громко и даже похлопывал крыльями, обдерганными,
как старые рогожки.
У всякого
есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том,
как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда
как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого
есть свое, но у Манилова ничего
не было.
Чичиков согласился с этим совершенно, прибавивши, что ничего
не может
быть приятнее,
как жить в уединенье, наслаждаться зрелищем природы и почитать иногда какую-нибудь книгу…
— Позвольте мне вам заметить, что это предубеждение. Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку
был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который
не выпускал изо рта трубки
не только за столом, но даже, с позволения сказать, во всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих пор так здоров,
как нельзя лучше.
Наконец Манилов поднял трубку с чубуком и поглядел снизу ему в лицо, стараясь высмотреть,
не видно ли
какой усмешки на губах его,
не пошутил ли он; но ничего
не было видно такого, напротив, лицо даже казалось степеннее обыкновенного; потом подумал,
не спятил ли гость как-нибудь невзначай с ума, и со страхом посмотрел на него пристально; но глаза гостя
были совершенно ясны,
не было в них дикого, беспокойного огня,
какой бегает в глазах сумасшедшего человека, все
было прилично и в порядке.
Как ни придумывал Манилов,
как ему
быть и что ему сделать, но ничего другого
не мог придумать,
как только выпустить изо рта оставшийся дым очень тонкою струею.
— Я?.. нет, я
не то, — сказал Манилов, — но я
не могу постичь… извините… я, конечно,
не мог получить такого блестящего образования,
какое, так сказать, видно во всяком вашем движении;
не имею высокого искусства выражаться… Может
быть, здесь… в этом, вами сейчас выраженном изъяснении… скрыто другое… Может
быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение,
какого, может
быть, и
не видано
было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
Как он ни
был степенен и рассудителен, но тут чуть
не произвел даже скачок по образцу козла, что,
как известно, производится только в самых сильных порывах радости.
Казалось, он
был настроен к сердечным излияниям;
не без чувства и выражения произнес он наконец следующие слова: — Если б вы знали,
какую услугу оказали сей, по-видимому, дрянью человеку без племени и роду!
Каких гонений,
каких преследований
не испытал,
какого горя
не вкусил, а за что? за то, что соблюдал правду, что
был чист на своей совести, что подавал руку и вдовице беспомощной, и сироте-горемыке!..
Манилов
был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны
были навернувшиеся слезы. Манилов никак
не хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать ее так горячо, что тот уже
не знал,
как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что
не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы он сам понаведался в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
— Сударыня! здесь, — сказал Чичиков, — здесь, вот где, — тут он положил руку на сердце, — да, здесь пребудет приятность времени, проведенного с вами! и поверьте,
не было бы для меня большего блаженства,
как жить с вами если
не в одном доме, то, по крайней мере, в самом ближайшем соседстве.
— О,
будьте уверены! — отвечал Манилов. — Я с вами расстаюсь
не долее
как на два дни.
— Прощайте, миленькие малютки! — сказал Чичиков, увидевши Алкида и Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже
не было ни руки, ни носа. — Прощайте, мои крошки. Вы извините меня, что я
не привез вам гостинца, потому что, признаюсь,
не знал даже, живете ли вы на свете, но теперь,
как приеду, непременно привезу. Тебе привезу саблю; хочешь саблю?
— Нет, барин, нигде
не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню
не песню, но что-то такое длинное, чему и конца
не было. Туда все вошло: все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по всей России от одного конца до другого; прилагательные всех родов без дальнейшего разбора,
как что первое попалось на язык. Таким образом дошло до того, что он начал называть их наконец секретарями.
— Нет, барин,
как можно, чтоб я
был пьян! Я знаю, что это нехорошее дело
быть пьяным. С приятелем поговорил, потому что с хорошим человеком можно поговорить, в том нет худого; и закусили вместе. Закуска
не обидное дело; с хорошим человеком можно закусить.
—
Как милости вашей
будет завгодно, — отвечал на все согласный Селифан, — коли высечь, то и высечь; я ничуть
не прочь от того. Почему ж
не посечь, коли за дело, на то воля господская. Оно нужно посечь, потому что мужик балуется, порядок нужно наблюдать. Коли за дело, то и посеки; почему ж
не посечь?
Уже по одному собачьему лаю, составленному из таких музыкантов, можно
было предположить, что деревушка
была порядочная; но промокший и озябший герой наш ни о чем
не думал,
как только о постели.
— А верст шестьдесят
будет.
Как жаль мне, что нечего вам покушать!
не хотите ли, батюшка,
выпить чаю?
Окинувши взглядом комнату, он теперь заметил, что на картинах
не всё
были птицы: между ними висел портрет Кутузова и писанный масляными красками какой-то старик с красными обшлагами на мундире,
как нáшивали при Павле Петровиче.
Индейкам и курам
не было числа; промеж них расхаживал петух мерными шагами, потряхивая гребнем и поворачивая голову набок,
как будто к чему-то прислушиваясь; свинья с семейством очутилась тут же; тут же, разгребая кучу сора, съела она мимоходом цыпленка и,
не замечая этого, продолжала уписывать арбузные корки своим порядком.
За огородами следовали крестьянские избы, которые хотя
были выстроены врассыпную и
не заключены в правильные улицы, но, по замечанию, сделанному Чичиковым, показывали довольство обитателей, ибо
были поддерживаемы
как следует: изветшавший тес на крышах везде
был заменен новым; ворота нигде
не покосились, а в обращенных к нему крестьянских крытых сараях заметил он где стоявшую запасную почти новую телегу, а где и две.
У нас
не то: у нас
есть такие мудрецы, которые с помещиком, имеющим двести душ,
будут говорить совсем иначе, нежели с тем, у которого их триста, а с тем, у которого их триста,
будут говорить опять
не так,
как с тем, у которого их пятьсот, а с тем, у которого их пятьсот, опять
не так,
как с тем, у которого их восемьсот, — словом, хоть восходи до миллиона, всё найдутся оттенки.
В обществе и на вечеринке,
будь все небольшого чина, Прометей так и останется Прометеем, а чуть немного повыше его, с Прометеем сделается такое превращение,
какого и Овидий
не выдумает: муха, меньше даже мухи, уничтожился в песчинку!
— Бог приберег от такой беды, пожар бы еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур
выпил, только синий огонек пошел от него, весь истлел, истлел и почернел,
как уголь, а такой
был преискусный кузнец! и теперь мне выехать
не на чем: некому лошадей подковать.
— Послушайте, матушка… эх,
какие вы! что ж они могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете ли? это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и тряпке
есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику, а ведь это ни на что
не нужно. Ну, скажите сами, на что оно нужно?
— Право, я все
не приберу,
как мне
быть; лучше я вам пеньку продам.
Без девчонки
было бы трудно сделать и это, потому что дороги расползались во все стороны,
как пойманные раки, когда их высыплют из мешка, и Селифану довелось бы поколесить уже
не по своей вине.
Для него решительно ничего
не значат все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве, проводящие время в обдумывании, что бы такое
поесть завтра и
какой бы обед сочинить на послезавтра, и принимающиеся за этот обед
не иначе,
как отправивши прежде в рот пилюлю; глотающие устерс, [Устерс — устриц.] морских пауков и прочих чуд, а потом отправляющиеся в Карлсбад или на Кавказ.
Герой наш, по обыкновению, сейчас вступил с нею в разговор и расспросил, сама ли она держит трактир, или
есть хозяин, и сколько дает доходу трактир, и с ними ли живут сыновья, и что старший сын холостой или женатый человек, и
какую взял жену, с большим ли приданым или нет, и доволен ли
был тесть, и
не сердился ли, что мало подарков получил на свадьбе, — словом,
не пропустил ничего.
Ему даже показалось, что и один бакенбард
был у него меньше и
не так густ,
как другой.
— А ведь
будь только двадцать рублей в кармане, — продолжал Ноздрев, — именно
не больше
как двадцать, я отыграл бы всё, то
есть кроме того, что отыграл бы, вот
как честный человек, тридцать тысяч сейчас положил бы в бумажник.
Теперь даже,
как вспомнишь… черт возьми! то
есть как жаль, что ты
не был.