Неточные совпадения
— Конечно, — продолжал Манилов, — другое
дело, если бы соседство было хорошее, если бы, например, такой
человек,
с которым бы в некотором роде можно было поговорить о любезности, о хорошем обращении, следить какую-нибудь этакую науку, чтобы этак расшевелило душу, дало бы, так сказать, паренье этакое…
— Нет, барин, как можно, чтоб я был пьян! Я знаю, что это нехорошее
дело быть пьяным.
С приятелем поговорил, потому что
с хорошим
человеком можно поговорить, в том нет худого; и закусили вместе. Закуска не обидное
дело;
с хорошим
человеком можно закусить.
— Нет, ваше благородие, как можно, чтобы я позабыл. Я уже
дело свое знаю. Я знаю, что нехорошо быть пьяным.
С хорошим
человеком поговорил, потому что…
Услыша эти слова, Чичиков, чтобы не сделать дворовых
людей свидетелями соблазнительной сцены и вместе
с тем чувствуя, что держать Ноздрева было бесполезно, выпустил его руки. В это самое время вошел Порфирий и
с ним Павлушка, парень дюжий,
с которым иметь
дело было совсем невыгодно.
В самом
деле, что ни говори, не только одни мертвые души, но еще и беглые, и всего двести
с лишком
человек!
Он спешил не потому, что боялся опоздать, — опоздать он не боялся, ибо председатель был
человек знакомый и мог продлить и укоротить по его желанию присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера, длившему
дни и насылавшему быстрые ночи, когда нужно было прекратить брань любезных ему героев или дать им средство додраться, но он сам в себе чувствовал желание скорее как можно привести
дела к концу; до тех пор ему казалось все неспокойно и неловко; все-таки приходила мысль: что души не совсем настоящие и что в подобных случаях такую обузу всегда нужно поскорее
с плеч.
Но вообще они были народ добрый, полны гостеприимства, и
человек, вкусивший
с ними хлеба-соли или просидевший вечер за вистом, уже становился чем-то близким, тем более Чичиков
с своими обворожительными качествами и приемами, знавший в самом
деле великую тайну нравиться.
Разговор сначала не клеился, но после
дело пошло, и он начал даже получать форс, но… здесь, к величайшему прискорбию, надобно заметить, что
люди степенные и занимающие важные должности как-то немного тяжеловаты в разговорах
с дамами; на это мастера господа поручики и никак не далее капитанских чинов.
В голове просто ничего, как после разговора
с светским
человеком: всего он наговорит, всего слегка коснется, все скажет, что понадергал из книжек, пестро, красно, а в голове хоть бы что-нибудь из того вынес, и видишь потом, как даже разговор
с простым купцом, знающим одно свое
дело, но знающим его твердо и опытно, лучше всех этих побрякушек.
В других домах рассказывалось это несколько иначе: что у Чичикова нет вовсе никакой жены, но что он, как
человек тонкий и действующий наверняка, предпринял,
с тем чтобы получить руку дочери, начать
дело с матери и имел
с нею сердечную тайную связь, и что потом сделал декларацию насчет руки дочери; но мать, испугавшись, чтобы не совершилось преступление, противное религии, и чувствуя в душе угрызение совести, отказала наотрез, и что вот потому Чичиков решился на похищение.
Поди ты сладь
с человеком! не верит в Бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как
день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!» Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.
И в канцелярии не успели оглянуться, как устроилось
дело так, что Чичиков переехал к нему в дом, сделался нужным и необходимым
человеком, закупал и муку и сахар,
с дочерью обращался, как
с невестой, повытчика звал папенькой и целовал его в руку; все положили в палате, что в конце февраля перед Великим постом будет свадьба.
Употребил все тонкие извороты ума, уже слишком опытного, слишком знающего хорошо
людей: где подействовал приятностью оборотов, где трогательною речью, где покурил лестью, ни в каком случае не портящею
дела, где всунул деньжонку, — словом, обработал
дело, по крайней мере, так, что отставлен был не
с таким бесчестьем, как товарищ, и увернулся из-под уголовного суда.
Странное
дело! оттого ли, что честолюбие уже так сильно было в них возбуждено; оттого ли, что в самых глазах необыкновенного наставника было что-то говорящее юноше: вперед! — это слово, производящее такие чудеса над русским
человеком, — то ли, другое ли, но юноша
с самого начала искал только трудностей, алча действовать только там, где трудно, где нужно было показать бóльшую силу души.
При ней как-то смущался недобрый
человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться
с нею, как никогда в жизни своей ни
с кем, и — странный обман! —
с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во
дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст
человека.
— Хорошо; положим, он вас оскорбил, зато вы и поквитались
с ним: он вам, и вы ему. Но расставаться навсегда из пустяка, — помилуйте, на что же это похоже? Как же оставлять
дело, которое только что началось? Если уже избрана цель, так тут уже нужно идти напролом. Что глядеть на то, что
человек плюется!
Человек всегда плюется; да вы не отыщете теперь во всем свете такого, который бы не плевался.
— Позвольте мне как-нибудь обделать это
дело, — сказал он вслух. — Я могу съездить к его превосходительству и объясню, что случилось это
с вашей стороны по недоразумению, по молодости и незнанью
людей и света.
Чудная, однако же, вещь: на другой
день, когда подали Чичикову лошадей и вскочил он в коляску
с легкостью почти военного
человека, одетый в новый фрак, белый галстук и жилет, и покатился свидетельствовать почтение генералу, Тентетников пришел в такое волненье духа, какого давно не испытывал.
— Иной раз, право, мне кажется, что будто русский
человек — какой-то пропащий
человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и ничего не можешь. Все думаешь —
с завтрашнего
дни начнешь новую жизнь,
с завтрашнего
дни примешься за все как следует,
с завтрашнего
дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же
дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.
— Не я-с, Петр Петрович, наложу-с <на> вас, а так как вы хотели бы послужить, как говорите сами, так вот богоугодное
дело. Строится в одном месте церковь доброхотным дательством благочестивых
людей. Денег нестает, нужен сбор. Наденьте простую сибирку… ведь вы теперь простой
человек, разорившийся дворянин и тот же нищий: что ж тут чиниться? — да
с книгой в руках, на простой тележке и отправляйтесь по городам и деревням. От архиерея вы получите благословенье и шнурованную книгу, да и
с Богом.
«А мне пусть их все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот и все». Он стал думать о дороге, в то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня
человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы
с этакой волей и настойчивостью да на доброе
дело!»
Я знаю-с, вас тут один
человек настраивает; так объявляю вам по секрету, что такое еще
дело одно открывается, что уж никакие силы не спасут этого.