После того как вследствие всякого рода холодных газетных возгласов, писанных слогом помадных объявлений, и всяких сердитых, неопрятно-запальчивых выходок, производимых всякими квасными и неквасными патриотами,
перестали верить у нас на Руси искренности всех печатных излияний, — Пушкину было опасно выходить: его бы как раз назвали подкупным или чего-то ищущим человеком.
Ольга не знала этой логики покорности слепой судьбе и не понимала женских страстишек и увлечений. Признав раз в избранном человеке достоинство и права на себя, она верила в него и потому любила, а
переставала верить — переставала и любить, как случилось с Обломовым.
— И тогда не верила! Никогда не верила! Ненавидела тебя и вдруг себя уверила, вот на тот миг… Когда показывала… уверила и верила… а когда кончила показывать, тотчас опять
перестала верить. Знай это все. Я забыла, что я себя казнить пришла! — с каким-то вдруг совсем новым выражением проговорила она, совсем непохожим на недавний, сейчашний любовный лепет.
Я даже, кажется, уверую в то, чего не бывает и во что все
перестали верить — в дружбу между мужчиной и женщиной.
Я стал христианином не потому, что
перестал верить в человека, в его достоинство и высшее назначение, в его творческую свободу, а потому, что искал более глубокого и прочного обоснования этой веры.
Неточные совпадения
Незадолго перед ужином в комнату вошел Гриша. Он с самого того времени, как вошел в наш дом, не
переставал вздыхать и плакать, что, по мнению тех, которые
верили в его способность предсказывать, предвещало какую-нибудь беду нашему дому. Он стал прощаться и сказал, что завтра утром пойдет дальше. Я подмигнул Володе и вышел в дверь.
— Мы здесь не умеем жить, — говорил Петр Облонский. —
Поверишь ли, я провел лето в Бадене; ну, право, я чувствовал себя совсем молодым человеком. Увижу женщину молоденькую, и мысли… Пообедаешь, выпьешь слегка — сила, бодрость. Приехал в Россию, — надо было к жене да еще в деревню, — ну, не
поверишь, через две недели надел халат,
перестал одеваться к обеду. Какое о молоденьких думать! Совсем стал старик. Только душу спасать остается. Поехал в Париж — опять справился.
Шинкарь долго
верил, потом и
перестал.
Пусть я не
верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз,
поверишь ли, не знаешь за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий, в который давно уже, может быть,
перестал и
верить, а все-таки по старой памяти чтишь его сердцем.
Я
верю, что древняя Эллада останется навеки жить в божественном миропорядке, но эмпирически она
перестала существовать.