Неточные совпадения
Отчасти это происходило оттого, что я избегал встреч и знакомств, чувствуя, что не могу еще произнести умного и нужного слова
человеку (пустых же и ненужных слов произносить мне не хотелось), и будучи в то же
время убежден, что по причине бесчисленного множества моих недостатков мне было необходимо хотя немного воспитать самого себя в некотором отдалении от
людей.
По многим причинам, которые мне объявлять не нужно, я не хотел этого, не продавал никому права на его публичное издание и отказывал всем книгопродавцам, доселе приступавшим ко мне с предложеньями, и только в таком случае предполагал себе это позволить, если бы помог мне Бог совершить тот труд, которым мысль моя была занята во всю жизнь мою, и притом так совершить его, чтобы все мои соотечественники сказали в один голос, что я честно исполнил свое дело, и даже пожелали бы узнать черты лица того
человека, который до
времени работал в тишине и не хотел пользоваться незаслуженной известностью.
Едва вышли вы замуж за
человека благородного, умного, имеющего все качества, чтобы сделать счастливой жену свою, как уже, наместо того чтобы сокрыться во глубину вашего домашнего счастия, мучитесь мыслию, что вы недостойны такого счастья, что не имеете права им пользоваться в то
время, когда вокруг вас так много страданий, когда ежеминутно раздаются вести о бедствиях всякого рода: о голоде, пожарах, тяжелых горестях душевных и страшных болезнях ума, которыми заражено текущее поколение.
Все великие воспитатели
людей налагали долгое молчание именно на тех, которые владели даром слова, именно в те поры и в то
время, когда больше всего хотелось им пощеголять словом и рвалась душа сказать даже много полезного
людям.
Это строгое почитание обычаев, это благоговейное уважение власти и начальников, несмотря на ограниченные пределы самой власти, эта девственная стыдливость юношей, эта благость и благодушное безгневие старцев, это радушное гостеприимство, это уважение и почти благоговение к
человеку, как представителю образа Божия, это верование, что ни одна благая мысль не зарождается в голове его без верховной воли высшего нас существа и что ничего не может он сделать своими собственными силами, словом — все, всякая малейшая черта в «Одиссее» говорит о внутреннем желании поэта всех поэтов оставить древнему
человеку живую и полную книгу законодательства в то
время, когда еще не было ни законодателей, ни учредителей порядков, когда еще никакими гражданскими и письменными постановленьями не были определены отношения
людей, когда
люди еще многого не ведали и даже не предчувствовали и когда один только божественный старец все видел, слышал, соображал и предчувствовал, слепец, лишенный зрения, общего всем
людям, и вооруженный тем внутренним оком, которого не имеют
люди!
Ни в какой истории не начитаешь того, что отыщешь в ней: от нее так и дышит
временем минувшим; древний
человек, как живой, так и стоит перед глазами, как будто еще вчера его видел и говорил с ним.
Когда всем, наконец, начинает становиться подозрительным то совершенство, на которое возвели нас наша новейшая гражданственность и просвещение; когда слышна у всякого какая-то безотчетная жажда быть не тем, чем он есть, может быть, происшедшая от прекрасного источника быть лучше; когда сквозь нелепые крики и опрометчивые проповедования новых, еще темно услышанных идей, слышно какое-то всеобщее стремление стать ближе к какой-то желанной середине, найти настоящий закон действий, как в массах, так и отдельно взятых особях; словом, в это именно
время «Одиссея» поразит величавою патриархальностию древнего быта, простой несложностью общественных пружин, свежестью жизни, непритупленной, младенческою ясностью
человека.
И если только священник, видя многое дурное в
людях, умел до
времени молчать о нем и долго соображать в себе самом, как ему сказать таким образом, чтобы всякое слово дошло прямо до сердца, то он уже скажет об этом так сильно на исповеди и проповеди, как никогда ему не сказать на ежедневных с нами беседах.
Он должен с Спасителя брать пример, Который долгое
время провел в пустыне и не прежде, как после сорокадневного предуготовительного поста, вышел к
людям учить их.
Хотя в Наполеоновом столпе виноват, конечно, ты; но положим, если бы даже стих остался в своем прежнем виде, он все-таки послужил бы доказательством, и даже еще большим, как Пушкин, чувствуя свое личное преимущество, как
человека, перед многими из венценосцев, слышал в то же
время всю малость званья своего перед званием венценосца и умел благоговейно поклониться пред теми из них, которые показали миру величество своего званья.
В одной из наших губерний, во
время дворянских выборов, один дворянин, который с тем вместе был и литератор, подал было свой голос в пользу
человека, совести несколько запятнанной, — все дворяне обратились к нему тут же и его попрекнули, сказавши с укоризной: «А еще и писатель!»
Тогда критика его получит смысл и сделает добро: она еще сильней укрепит самое дело, показавши, как даже и тот
человек, который заключал в себе все разнородные верованья и вопросы своего
времени, так сбивчивые, так отдаляющие нас от Христа, как даже и тот
человек, в лучшие и светлейшие минуты своего поэтического ясновидения, исповедал выше всего высоту христианскую.
Безделица — выставить наиумнейшего
человека своего
времени не признающим христианства!
В последнее
время мне случалось даже получать письма от
людей, мне почти вовсе незнакомых, и давать на них ответы такие, каких бы я не сумел дать прежде.
Но если хочешь, чтобы это принесло в то же
время тебе самому пользу, делай так, как думаю я и как положил себе отныне делать всегда: всякий совет и наставление, какое бы ни случилось кому дать, хотя бы даже
человеку, стоящему на самой низкой степени образования, с которым у тебя ничего не может быть общего, обрати в то же
время к самому себе и то же самое, что посоветовал другому, посоветуй себе самому; тот же самый упрек, который сделал другому, сделай тут же себе самому.
Если кто и приедет тебя навестить, старый ли друг твой или же дотоле незнакомый
человек, он станет вперед просить не отдавать ему визита, боясь, чтобы и минута твоего
времени не пропала.
Когда разбираю пристально нить событий мира, вижу всю мудрость Божью, попустившую временному разделенью Церквей, повелевшую одной стоять неподвижно и как бы вдали от
людей, а другой — волноваться вместе с
людьми; одной — не принимать в себя никаких нововведений, кроме тех, которые были внесены святыми
людьми лучших
времен христианства и первоначальными отцами Церкви, другой — меняясь и применяясь ко всем обстоятельствам
времени, духу и привычек
людей, вносить все нововведения, сделанные даже порочными несвятыми епископами; одной — на
время как бы умереть для мира, другой — на
время как бы овладеть всем миром; одной — подобно скромной Марии, отложивши все попеченья о земном, поместиться у ног Самого Господа, затем, чтобы лучше наслушаться слов Его, прежде чем применять и передавать их
людям, другой же — подобно заботливой хозяйке Марфе, гостеприимно хлопотать около
людей, передавая им еще не взвешенные всем разумом слова Господни.
Напротив, в последнее
время, как бы еще нарочно, старался русский
человек выставить всем на вид свою щекотливость во всех родах и мелочь раздражительного самолюбья своего на всех путях.
Нет, если вы действительно полюбите Россию, у вас пропадет тогда сама собой та близорукая мысль, которая зародилась теперь у многих честных и даже весьма умных
людей, то есть, будто в теперешнее
время они уже ничего не могут сделать для России и будто они ей уже не нужны совсем; напротив, тогда только во всей силе вы почувствуете, что любовь всемогуща и что с ней возможно все сделать.
Даже честные и добрые
люди между собой в разладе; только между плутами видится что-то похожее на дружбу и соединение в то
время, когда кого-нибудь из них сильно станут преследовать.
А что же, если проповедник поднимет всю цепь того множества косвенных преступлений, которые совершает
человек своею неосмотрительностью, гордостью и самоуверенностью в себе и покажет всю опасность нынешнего
времени, среди которого всяк может погубить разом несколько душ, не только одну свою, среди которого, даже не будучи бесчестным, можно заставить других быть бесчестными и подлецами одною только своей неосмотрительностью, словом — если только сколько-нибудь покажет, как все опасно ходят?
Поверьте, что наилучший образ действий в нынешнее
время — не вооружаться жестоко и жарко противу взяточников и дурных
людей и не преследовать их, но стараться вместо того выставлять на вид всяческую честную черту, дружески, в виду всех, пожимать руку прямого, честного
человека.
Если же вас, во
время ли описаний, которые вы станете делать для меня, или же во
время ваших собственных исследований всяких недугов, будут слишком поражать наши печальные стороны и возмутится ваше сердце, — в таком случае советую вам беседовать об этом почаще с архиереем; он же, как видно из слов ваших, умный
человек и добрый пастырь.
3** послал к нему нарочно исповедовать 30
человек рабочих с своей фабрики, пьяниц и мошенников первейшего разбора, а сам стал на паперти церковной, чтобы посмотреть им в лица в то
время, как они будут выходить из церкви: все вышли красные, как раки.
Иванов просил у Бога, чтобы огнем благодати испепелил в нем ту холодную черствость, которою теперь страждут многие наилучшие и наидобрейшие
люди, и вдохновил бы его так изобразить это обращение, чтобы умилился и нехристианин, взглянувши на его картину; а его в это
время укоряли даже знавшие его
люди, даже приятели, думая, что он просто ленится, и помышляли сурьезно о том, нельзя ли голодом и отнятием всех средств заставить его кончить картину.
Положим даже, что Иванов мог бы в это неясное
время выразиться ясно и сказать так: «Мне внушена кем-то свыше меня преследующая мысль — изобразить кистью обращенье
человека ко Христу.
Не думайте, чтобы легко было изъясниться с
людьми во
время переходного состоянья душевного, когда, по воле Бога, начнется переработка в собственной природе
человека.
Против меня стали несправедливы многие, даже близкие мне
люди, и были в то же
время совсем невиноваты; я бы сам сделал то же, находясь на их месте.
Сделайте так, чтобы не только было выдано Иванову то нищенское содержание, которое он просит, но еще сверх того единовременная награда, именно за то самое, что он работал долго над своей картиной и не хотел в это
время ничего работать постороннего, как ни заставляли его другие
люди и как ни заставляла его собственная нужда.
В незаметном захолустье России, в то
время именно, когда стало трудней изворачиваться
человеку, когда запутались обстоятельства всех и наступили пугающие вас страхи и ужасы России.
В последнее
время не столько беспорядков произвели глупые
люди, сколько умные, а все оттого, что понадеялись на свои силы да на ум свой.
А потому вам следует склонить дворян, чтобы они рассмотрели попристальней истинно русские отношения помещика к крестьянам, а не те фальшивые и ложные, которые образовались во
время их позорной беззаботности о своих собственных поместьях, преданных в руки наемников и управителей; чтобы позаботились о них истинно, как о своих кровных и родных, а не как о чужих
людях, и так бы взглянули на них, как отцы на детей своих.
Смотрите также, чтобы никто не опирался чересчур и слишком на вас, как на собственный посох свой, подобно тому как римско-католические дамы опираются на духовников своих, без воли которых они не смеют переступить в другую комнату и ждут для этого исповеди; но чтобы помнил
человек, что нянька дается ему на
время, а не навсегда и что как только отступает от него наставник, тут-то ему и следует блюсти за собой осторожней, чем когда-либо прежде, помня ежеминутно, что уже некому теперь смотреть за ним, и содержа, как святыню, в своей памяти всякое слово, ему сказанное.
Уже самый этот крутой поворот всего государства, произведенный одним
человеком, — и притом самим царем, который великодушно отказался на
время от царского званья своего, решился изведать сам всякое ремесло и с топором в руке стать передовым во всяком деле, дабы не произошло никаких беспорядков, следующих при малейшем измененье государственных форм, — был делом, достойным восторга.
В эпоху Екатерины, царствование которой можно назвать блестящей выставкой первых русских произведений, когда на всех поприщах стали выказываться русские таланты, — с битвами вознеслись полководцы, с учрежденьями внутренними государственные дельцы, с переговорами дипломаты, с академиями словесники и ученые, — появился и поэт, Державин, с тою же картинно-величавой наружностью, как и все
люди времен Екатерины, развернувшиеся в какой-то еще дикой свободе, со множеством недоконченного и не вполне отделанного в частях, как случается с теми произведениями, которые выставляются несколько торопливо напоказ.
Именно одно это мог бы сказать русский
человек, в то
время как и француз, и англичанин, и немец пустились бы на подробный отчет ощущений. Никто из наших поэтов не был еще так скуп на слова и выраженья, как Пушкин, так не смотрел осторожно за самим собой, чтобы не сказать неумеренного и лишнего, пугаясь приторности того и другого.
Пушкин дан был миру на то, чтобы доказать собою, что такое сам поэт, и ничего больше, — что такое поэт, взятый не под влиянием какого-нибудь
времени или обстоятельств и не под условьем также собственного, личного характера, как
человека, но в независимости от всего; чтобы если захочет потом какой-нибудь высший анатомик душевный разъять и объяснить себе, что такое в существе своем поэт, это чуткое создание, на все откликающееся в мире и себе одному не имеющее отклика, то чтобы он удовлетворен был, увидев это в Пушкине.
И как верен его отклик, как чутко его ухо! Слышишь запах, цвет земли,
времени, народа. В Испании он испанец, с греком — грек, на Кавказе — вольный горец в полном смысле этого слова; с отжившим
человеком он дышит стариной
времени минувшего; заглянет к мужику в избу — он русский весь с головы до ног: все черты нашей природы в нем отозвались, и все окинуто иногда одним словом, одним чутко найденным и метко прибранным прилагательным именем.
В первый раз выступили истинно русские характеры: простой комендант крепости, капитанша, поручик; сама крепость с единственною пушкой, бестолковщина
времени и простое величие простых
людей — всё не только самая правда, но еще как бы лучше ее.
Там слышен в одно и то же
время политик, философ, тонкий оценщик и критик, положительный государственный
человек и даже опытный ведатель практической стороны жизни — словом, все те качества, которые должен заключать в себе глубокий историк в значении высшем.
Вредны, во-первых, собственным именьям своим — тем, что, предавши их в руки наемников и управителей, требуя от них только денег для своих балов и обедов, званых и незваных, они разрушили истинно законные узы, связывавшие помещиков с крестьянами; вредны, во-вторых, на служащем поприще — тем, что, доставляя места одним только ничего не делающим родственникам своим, отняли у государства истинных дельцов и отвадили охоту служить у честного
человека; вредны, наконец, в-третьих, духу правительства своей двусмысленной жизнью — тем, что, под личиною усердия к царю и благонамеренности, требуя поддельной нравственности от молодых
людей и развратничая в то же
время сами, возбудили негодованье молодежи, неуваженье к старости и заслугам и наклонность к вольнодумству действительному у тех, которые имеют некрепкие головы и способны вдаваться в крайности.
Не меньше замечательный также тип и старуха Хлёстова, жалкая смесь пошлости двух веков, удержавшая из старинных
времен только одно пошлое, с притязаньями на уваженье от нового поколенья, с требованьями почтенья к себе от тех самых
людей, которых сама презирает, готовая выбранить вслух и встречного и поперечного за то только, что не так к ней сел или перед нею оборотился, ни к чему не питающая никакой любви и никакого уваженья, но покровительница арапчонок, мосек и
людей вроде Молчалина, — словом, старуха дрянь в полном смысле этого слова.
Поэзия наша звучала не для современного ей
времени, но чтобы, — если настанет наконец то благодатное
время, когда мысль о внутреннем построении
человека в таком образе, в каком повелел ему состроиться Бог из самородных начал земли своей, сделается наконец у нас общею по всей России и равно желанною всем, — то чтобы увидели мы, что есть действительно в нас лучшего, собственно нашего, и не позабыли бы его вместить в свое построение.
Как во
время младенчества народов служила она к тому, чтобы вызывать на битву народы, возбуждая в них браннолюбивый дух, так придется ей теперь вызывать на другую, высшую битву
человека — на битву уже не за временную нашу свободу, права и привилегии наши, но за нашу душу, которую Сам небесный Творец наш считает перлом Своих созданий.
Еще ни в ком не отразилась вполне та многосторонняя поэтическая полнота ума нашего, которая заключена в наших многоочитых пословицах, умевших сделать такие великие выводы из бедного, ничтожного своего
времени, где в таких тесных пределах и в такой мутной луже изворачивался русский
человек, и которые говорят только о том, какие огромные выводы может сделать нынешний русский
человек из нынешнего широкого
времени, в которое нанесены итоги всех веков и, как неразобранный товар, сброшены в одну беспорядочную кучу.
В нем все тоны и оттенки, все переходы звуков от самых твердых до самых нежных и мягких; он беспределен и может, живой, как жизнь, обогащаться ежеминутно, почерпая, с одной стороны, высокие слова из языка церковно-библейского, а с другой стороны — выбирая на выбор меткие названья из бесчисленных своих наречий, рассыпанных по нашим провинциям, имея возможность, таким образом, в одной и той же речи восходить до высоты, не доступной никакому другому языку, и опускаться до простоты, ощутительной осязанью непонятливейшего
человека, — язык, который сам по себе уже поэт и который недаром был на
время позабыт нашим лучшим обществом: нужно было, чтобы выболтали мы на чужеземных наречьях всю дрянь, какая ни пристала к нам вместе с чужеземным образованьем, чтобы все те неясные звуки, неточные названья вещей — дети мыслей невыяснившихся и сбивчивых, которые потемняют языки, — не посмели бы помрачить младенческой ясности нашего языка и возвратились бы мы к нему уже готовые мыслить и жить своим умом, а не чужеземным.
Поразительно: в то
время, когда уже было начали думать
люди, что образованьем выгнали злобу из мира, злоба другой дорогой, с другого конца входит в мир, — дорогой ума, и на крыльях журнальных листов, как всепогубляющая саранча, нападает на сердце
людей повсюду.
Внушеньем Божьим порождаются они разом в сердцах многих
людей, друг друга не видавших, живущих на разных концах земли, и в одно
время, как бы из одних уст, изглашаются.