Неточные совпадения
Небо, зеленые и синие леса, люди, возы с горшками, мельницы — все опрокинулось, стояло и
ходило вверх ногами, не падая
в голубую прекрасную бездну.
В том сарае то и дело что водятся чертовские шашни; и ни одна ярмарка на этом месте не
проходила без беды.
Вчера волостной писарь
проходил поздно вечером, только глядь —
в слуховое окно выставилось свиное рыло и хрюкнуло так, что у него мороз подрал по коже; того и жди, что опять покажется красная свитка!
Угнездился
в том самом сарае, который, ты видел, развалился под горою и мимо которого ни один добрый человек не
пройдет теперь, не оградив наперед себя крестом святым, и стал черт такой гуляка, какого не сыщешь между парубками.
Полтора Кожуха [Полтора Кожуха — украинский гетман
в 1638–1642 годах.] и Сагайдачного [Сагайдачный — украинский гетман;
в 1616–1621 годах возглавлял походы запорожских казаков против турок.] не занимали нас так, как рассказы про какое-нибудь старинное чудное дело, от которых всегда дрожь
проходила по телу и волосы ерошились на голове.
Ведь
в самом деле, не
прошло месяца, Петруся никто узнать не мог.
Чего ни делала Пидорка: и совещалась с знахарями, и переполох выливали, и соняшницу заваривали [Выливают переполох у нас
в случае испуга, когда хотят узнать, отчего приключился он; бросают расплавленное олово или воск
в воду, и чье примут они подобие, то самое перепугало больного; после чего и весь испуг
проходит.
Раз кто-то уже, видно, сжалился над ней, посоветовал идти к колдунье, жившей
в Медвежьем овраге, про которую
ходила слава, что умеет лечить все на свете болезни.
И даром, что отец Афанасий
ходил по всему селу со святою водою и гонял черта кропилом по всем улицам, а все еще тетка покойного деда долго жаловалась, что кто-то, как только вечер, стучит
в крышу и царапается по стене.
А говорят, однако же, есть где-то,
в какой-то далекой земле, такое дерево, которое шумит вершиною
в самом небе, и Бог
сходит по нем на землю ночью перед светлым праздником.
Старуха моя начала было говорить, что нужно наперед хорошенько вымыть яблоки, потом намочить
в квасу, а потом уже… «Ничего из этого не будет! — подхватил полтавец, заложивши руку
в гороховый кафтан свой и
прошедши важным шагом по комнате, — ничего не будет!
Я, помнится, обещал вам, что
в этой книжке будет и моя сказка. И точно, хотел было это сделать, но увидел, что для сказки моей нужно, по крайней мере, три таких книжки. Думал было особо напечатать ее, но передумал. Ведь я знаю вас: станете смеяться над стариком. Нет, не хочу! Прощайте! Долго, а может быть, совсем, не увидимся. Да что? ведь вам все равно, хоть бы и не было совсем меня на свете.
Пройдет год, другой — и из вас никто после не вспомнит и не пожалеет о старом пасичнике Рудом Паньке.
Если бы она
ходила не
в плахте и запаске, а
в каком-нибудь капоте, то разогнала бы всех своих девок.
Железо на оковку положил такое, какого не клал на сотникову таратайку, когда
ходил на работу
в Полтаву.
В самом деле, едва только поднялась метель и ветер стал резать прямо
в глаза, как Чуб уже изъявил раскаяние и, нахлобучивая глубже на голову капелюхи, [Капелюха — шапка с наушниками.] угощал побранками себя, черта и кума. Впрочем, эта досада была притворная. Чуб очень рад был поднявшейся метели. До дьяка еще оставалось
в восемь раз больше того расстояния, которое они
прошли. Путешественники поворотили назад. Ветер дул
в затылок; но сквозь метущий снег ничего не было видно.
Не
прошло нескольких дней после прибытия его
в село, как все уже узнали, что он знахарь.
Плетня видны были одни остатки, потому что всякий выходивший из дому никогда не брал палки для собак,
в надежде, что будет
проходить мимо кумова огорода и выдернет любую из его плетня.
— Я думаю, каждый, кто ни
пройдет по улице
в шубе, то и заседатель, то и заседатель! а те, что катаются
в таких чудных бричках со стеклами, те когда не городничие, то, верно, комиссары, а может, еще и больше».
Может быть, долго еще бы рассуждал кузнец, если бы лакей с галунами не толкнул его под руку и не напомнил, чтобы он не отставал от других. Запорожцы
прошли еще две залы и остановились. Тут велено им было дожидаться.
В зале толпилось несколько генералов
в шитых золотом мундирах. Запорожцы поклонились на все стороны и стали
в кучу.
— Боже ты мой, что за украшение! — вскрикнул он радостно, ухватив башмаки. — Ваше царское величество! Что ж, когда башмаки такие на ногах и
в них, чаятельно, ваше благородие,
ходите и на лед ковзаться, [Ковзаться — кататься на льду, скользить.] какие ж должны быть самые ножки? думаю, по малой мере из чистого сахара.
— Утонул! ей-богу, утонул! вот чтобы я не
сошла с этого места, если не утонул! — лепетала толстая ткачиха, стоя
в куче диканьских баб посереди улицы.
Это, однако ж, не все: на стене сбоку, как войдешь
в церковь, намалевал Вакула черта
в аду, такого гадкого, что все плевали, когда
проходили мимо; а бабы, как только расплакивалось у них на руках дитя, подносили его к картине и говорили: «Он бачь, яка кака намалевана!» — и дитя, удерживая слезенки, косилось на картину и жалось к груди своей матери.
Не говорят ни о том, как уже
ходят по Украине ксендзы и перекрещивают козацкий народ
в католиков; ни о том, как два дни билась при Соленом озере орда.
— Это тесть! — проговорил пан Данило, разглядывая его из-за куста. — Зачем и куда ему идти
в эту пору? Стецько! не зевай, смотри
в оба глаза, куда возьмет дорогу пан отец. — Человек
в красном жупане
сошел на самый берег и поворотил к выдавшемуся мысу. — А! вот куда! — сказал пан Данило. — Что, Стецько, ведь он как раз потащился к колдуну
в дупло.
И чудится пану Даниле, что
в светлице блестит месяц,
ходят звезды, неясно мелькает темно-синее небо, и холод ночного воздуха пахнул даже ему
в лицо.
Воздушная Катерина задрожала. Но уже пан Данило был давно на земле и пробирался с своим верным Стецьком
в свои горы. «Страшно, страшно!» — говорил он про себя, почувствовав какую-то робость
в козацком сердце, и скоро
прошел двор свой, на котором так же крепко спали козаки, кроме одного, сидевшего на сторо́же и курившего люльку. Небо все было засеяно звездами.
Она нема, она не хочет слушать, она и глаз не наведет на тюрьму, и уже
прошла, уже и скрылась. Пусто во всем мире. Унывно шумит Днепр. Грусть залегает
в сердце. Но ведает ли эту грусть колдун?
Ни
в чем не уступает им и челядь: позакидали назад рукава оборванных жупанов своих и
ходят козырем, как будто бы что путное.
Ему чудилось, что будто кто-то сильный влез
в него и
ходил внутри его и бил молотами по сердцу, по жилам… так страшно отдался
в нем этот смех!
То
в безвыходной пропасти, которой не видал еще ни один человек, страшащийся
проходить мимо, мертвецы грызут мертвеца.
— Гм, что это за индейка! — сказал вполголоса Иван Иванович с видом пренебрежения, оборотившись к своему соседу. — Такие ли должны быть индейки! Если бы вы увидели у меня индеек! Я вас уверяю, что жиру
в одной больше, чем
в десятке таких, как эти. Верите ли, государь мой, что даже противно смотреть, когда
ходят они у меня по двору, так жирны!..
— Истинно удивительно, государь мой, как подумаешь, что простой мещанин
прошел все места эти. Более трех тысяч верст, государь мой! Более трех тысяч верст. Подлинно, его сам Господь сподобил побывать
в Палестине и Иерусалиме.
На другой день проснулся, смотрю: уже дед
ходит по баштану как ни
в чем не бывало и прикрывает лопухом арбузы. За обедом опять старичина разговорился, стал пугать меньшего брата, что он обменяет его на кур вместо арбуза; а пообедавши, сделал сам из дерева пищик и начал на нем играть; и дал нам забавляться дыню, свернувшуюся
в три погибели, словно змею, которую называл он турецкою. Теперь таких дынь я нигде и не видывал. Правда, семена ему что-то издалека достались.
Стал
проходить мимо того заколдованного места, не вытерпел, чтобы не проворчать сквозь зубы: «Проклятое место!» — взошел на середину, где не вытанцывалось позавчера, и ударил
в сердцах заступом.