Неточные совпадения
То есть, я говорю,
что нашему брату, хуторянину, высунуть нос из своего захолустья в большой свет — батюшки мои!
На балы если вы едете,
то именно для
того, чтобы повертеть ногами и позевать в руку; а у нас соберется в одну хату толпа девушек совсем не для балу, с веретеном, с гребнями; и сначала будто и делом займутся: веретена шумят, льются песни, и каждая не подымет и глаз в сторону; но только нагрянут в хату парубки с скрыпачом — подымется крик, затеется шаль, пойдут танцы и заведутся такие штуки,
что и рассказать нельзя.
И
то сказать,
что люди были вовсе не простого десятка, не какие-нибудь мужики хуторянские.
Никто не скажет также, чтобы он когда-либо утирал нос полою своего балахона, как
то делают иные люди его звания; но вынимал из пазухи опрятно сложенный белый платок, вышитый по всем краям красными нитками, и, исправивши
что следует, складывал его снова, по обыкновению, в двенадцатую долю и прятал в пазуху.
Ну,
тот уже был такой панич,
что хоть сейчас нарядить в заседатели или подкомории.
Еще был у нас один рассказчик; но
тот (нечего бы к ночи и вспоминать о нем) такие выкапывал страшные истории,
что волосы ходили по голове.
И
то сказать,
что там дом почище какого-нибудь пасичникова куреня.
Мужик оглянулся и хотел что-то промолвить дочери, но в стороне послышалось слово «пшеница». Это магическое слово заставило его в
ту же минуту присоединиться к двум громко разговаривавшим негоциантам, и приковавшегося к ним внимания уже ничто не в состоянии было развлечь. Вот
что говорили негоцианты о пшенице.
— То-то и есть,
что если где замешалась чертовщина,
то ожидай столько проку, сколько от голодного москаля, — значительно сказал человек с шишкою на лбу.
Видишь ли ты
тот старый, развалившийся сарай,
что вон-вон стоит под горою?
В
том сарае
то и дело
что водятся чертовские шашни; и ни одна ярмарка на этом месте не проходила без беды.
Вчера волостной писарь проходил поздно вечером, только глядь — в слуховое окно выставилось свиное рыло и хрюкнуло так,
что у него мороз подрал по коже;
того и жди,
что опять покажется красная свитка!
Парубок заметил
тот же час,
что отец его любезной не слишком далек, и в мыслях принялся строить план, как бы склонить его в свою пользу.
—
Что ж, Параска, — сказал Черевик, оборотившись и смеясь к своей дочери, — может, и в самом деле, чтобы уже, как говорят, вместе и
того… чтобы и паслись на одной траве!
Что? по рукам? А ну-ка, новобранный зять, давай магарычу!
— Ну, так: ему если пьяница да бродяга, так и его масти. Бьюсь об заклад, если это не
тот самый сорванец, который увязался за нами на мосту. Жаль,
что до сих пор он не попадется мне: я бы дала ему знать.
—
Что ж, Хивря, хоть бы и
тот самый;
чем же он сорванец?
— Нет, это не по-моему: я держу свое слово;
что раз сделал,
тому и навеки быть. А вот у хрыча Черевика нет совести, видно, и на полшеляга: сказал, да и назад… Ну, его и винить нечего, он пень, да и полно. Все это штуки старой ведьмы, которую мы сегодня с хлопцами на мосту ругнули на все бока! Эх, если бы я был царем или паном великим, я бы первый перевешал всех
тех дурней, которые позволяют себя седлать бабам…
Вареник остановился в горле поповича… Глаза его выпялились, как будто какой-нибудь выходец с
того света только
что сделал ему перед сим визит свой.
К этому присоединились еще увеличенные вести о чуде, виденном волостным писарем в развалившемся сарае, так
что к ночи все теснее жались друг к другу; спокойствие разрушилось, и страх мешал всякому сомкнуть глаза свои; а
те, которые были не совсем храброго десятка и запаслись ночлегами в избах, убрались домой.
Это можно было видеть из
того,
что он два раза проехал с своим возом по двору, покамест нашел хату.
С утра до вечера
то и дело,
что сидит в шинке!..
Гулял, гулял — наконец пришлось до
того,
что пропил все,
что имел с собою.
— За
что же это, кум, на нас напасть такая? Тебе еще ничего; тебя винят, по крайней мере, за
то,
что у другого украл; но за
что мне, несчастливцу, недобрый поклеп такой: будто у самого себя стянул кобылу? Видно, нам, кум, на роду уже написано не иметь счастья!
— Вот, как видишь, — продолжал Черевик, оборотясь к Грицьку, — наказал бог, видно, за
то,
что провинился перед тобою. Прости, добрый человек! Ей-Богу, рад бы был сделать все для тебя… Но
что прикажешь? В старухе дьявол сидит!
«Ну
что, если не сбудется
то,
что говорил он? — шептала она с каким-то выражением сомнения.
Мачеха делает все,
что ей ни вздумается; разве и я не могу делать
того,
что мне вздумается?
— Не бесись, не бесись, жинка! — говорил хладнокровно Черевик, видя,
что пара дюжих цыган овладела ее руками, —
что сделано,
то сделано; я переменять не люблю!
Бывало, иногда если упросишь его рассказать
что сызнова,
то, смотри, что-нибудь да вкинет новое или переиначит так,
что узнать нельзя.
Раз один из
тех господ — нам, простым людям, мудрено и назвать их — писаки они не писаки, а вот
то самое,
что барышники на наших ярмарках.
Случится, ночью выйдешь за чем-нибудь из хаты, вот так и думаешь,
что на постеле твоей уклался спать выходец с
того света.
Но главное в рассказах деда было
то,
что в жизнь свою он никогда не лгал, и
что, бывало, ни скажет,
то именно так и было.
Бывало
то,
что и свои наедут кучами и обдирают своих же.
Родная тетка моего деда, содержавшая в
то время шинок по нынешней Опошнянской дороге, в котором часто разгульничал Басаврюк, — так называли этого бесовского человека, — именно говорила,
что ни за какие благополучия в свете не согласилась бы принять от него подарков.
В
том селе был у одного козака, прозвищем Коржа, работник, которого люди звали Петром Безродным; может, оттого,
что никто не помнил ни отца его, ни матери.
Они говорили только,
что если бы одеть его в новый жупан, затянуть красным поясом, надеть на голову шапку из черных смушек с щегольским синим верхом, привесить к боку турецкую саблю, дать в одну руку малахай, в другую люльку в красивой оправе,
то заткнул бы он за пояс всех парубков тогдашних.
Но
то беда,
что у бедного Петруся всего-навсего была одна серая свитка, в которой было больше дыр,
чем у иного жида в кармане злотых.
Тетка покойного деда рассказывала, — а женщине, сами знаете, легче поцеловаться с чертом, не во гнев будь сказано, нежели назвать кого красавицею, —
что полненькие щеки козачки были свежи и ярки, как мак самого тонкого розового цвета, когда, умывшись божьею росою, горит он, распрямляет листики и охорашивается перед только
что поднявшимся солнышком;
что брови словно черные шнурочки, какие покупают теперь для крестов и дукатов девушки наши у проходящих по селам с коробками москалей, ровно нагнувшись, как будто гляделись в ясные очи;
что ротик, на который глядя облизывалась тогдашняя молодежь, кажись, на
то и создан был, чтобы выводить соловьиные песни;
что волосы ее, черные, как крылья ворона, и мягкие, как молодой лен (тогда еще девушки наши не заплетали их в дрибушки, перевивая красивыми, ярких цветов синдячками), падали курчавыми кудрями на шитый золотом кунтуш.
Но все бы Коржу и в ум не пришло что-нибудь недоброе, да раз — ну, это уже и видно,
что никто другой, как лукавый дернул, — вздумалось Петрусю, не обсмотревшись хорошенько в сенях, влепить поцелуй, как говорят, от всей души, в розовые губки козачки, и
тот же самый лукавый, — чтоб ему, собачьему сыну, приснился крест святой! — настроил сдуру старого хрена отворить дверь хаты.
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за ноги, закричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!»
Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел он его потихоньку из хаты: «Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами,
то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец твой, вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается с твоею макушей!» Сказавши это, дал он ему легонькою рукою стусана в затылок, так
что Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.
То и дело
что смотрел, не становится ли тень от дерева длиннее, не румянится ли понизившееся солнышко, — и
что далее,
тем нетерпеливей.
— Гляди, Петро, станет перед тобою сейчас красавица: делай все,
что ни прикажет, не
то пропал навеки!» Тут разделил он суковатою палкою куст терновника, и перед ними показалась избушка, как говорится, на курьих ножках.
Увидел Корж мешки и — разнежился: «Сякой, такой Петрусь, немазаный! да я ли не любил его? да не был ли у меня он как сын родной?» — и понес хрыч небывальщину, так
что того до слез разобрало.
Отчего вдруг, в самый
тот день, когда разбогател он, Басаврюк пропал, как в воду?» Говорите же,
что люди выдумывают!
Чего ни делала Пидорка: и совещалась с знахарями, и переполох выливали, и соняшницу заваривали [Выливают переполох у нас в случае испуга, когда хотят узнать, отчего приключился он; бросают расплавленное олово или воск в воду, и чье примут они подобие,
то самое перепугало больного; после
чего и весь испуг проходит.
Наконец снега стали таять, и щука хвостом лед расколотила,а Петро все
тот же, и
чем далее,
тем еще суровее.
Узнали,
что это за птица: никто другой, как сатана, принявший человеческий образ для
того, чтобы отрывать клады; а как клады не даются нечистым рукам, так вот он и приманивает к себе молодцов.
Тетка покойного деда говорила,
что именно злился он более всего на нее за
то,
что оставила прежний шинок по Опошнянской дороге, и всеми силами старался выместить все на ней.
Вот и померещилось, — еще бы ничего, если бы одному, а
то именно всем, —
что баран поднял голову, блудящие глаза его ожили и засветились, и вмиг появившиеся черные щетинистые усы значительно заморгали на присутствующих.
— О, ты мне не надоел, — молвила она, усмехнувшись. — Я тебя люблю, чернобровый козак! За
то люблю,
что у тебя карие очи, и как поглядишь ты ими — у меня как будто на душе усмехается: и весело и хорошо ей;
что приветливо моргаешь ты черным усом своим;
что ты идешь по улице, поешь и играешь на бандуре, и любо слушать тебя.
Румяна и бела собою была молодая жена; только так страшно взглянула на свою падчерицу,
что та вскрикнула, ее увидевши; и хоть бы слово во весь день сказала суровая мачеха.