Неточные совпадения
Оглянувшись, увидела она толпу стоявших на мосту парубков,
из которых
один, одетый пощеголеватее прочих, в белой свитке и в серой шапке решетиловских смушек, подпершись в бока, молодецки поглядывал на проезжающих.
«Да, говорите себе что хотите, — думал про себя отец нашей красавицы, не пропускавший ни
одного слова
из разговора двух негоциантов, — а у меня десять мешков есть в запасе».
— Раз, за какую вину, ей-богу, уже и не знаю, только выгнали
одного черта
из пекла.
— Так, как будто бы два человека:
один наверху, другой нанизу; который
из них черт, уже и не распознаю!
— Смотрите, братцы! — говорил другой, поднимая черепок
из горшка, которого
одна только уцелевшая половина держалась на голове Черевика, — какую шапку надел на себя этот добрый молодец!
— Эге-ге-ге! да это
из одного гнезда обе птицы! Вязать их обоих вместе!
Только приезжает
из Полтавы тот самый панич в гороховом кафтане, про которого говорил я и которого
одну повесть вы, думаю, уже прочли, — привозит с собою небольшую книжечку и, развернувши посередине, показывает нам.
Они говорили только, что если бы одеть его в новый жупан, затянуть красным поясом, надеть на голову шапку
из черных смушек с щегольским синим верхом, привесить к боку турецкую саблю, дать в
одну руку малахай, в другую люльку в красивой оправе, то заткнул бы он за пояс всех парубков тогдашних.
Вот
один раз Пидорка схватила, заливаясь слезами, на руки Ивася своего: «Ивасю мой милый, Ивасю мой любый! беги к Петрусю, мое золотое дитя, как стрела
из лука; расскажи ему все: любила б его карие очи, целовала бы его белое личико, да не велит судьба моя.
Два дни и две ночи спал Петро без просыпу. Очнувшись на третий день, долго осматривал он углы своей хаты; но напрасно старался что-нибудь припомнить: память его была как карман старого скряги,
из которого полушки не выманишь. Потянувшись немного, услышал он, что в ногах брякнуло. Смотрит: два мешка с золотом. Тут только, будто сквозь сон, вспомнил он, что искал какого-то клада, что было ему
одному страшно в лесу… Но за какую цену, как достался он, этого никаким образом не мог понять.
Как молодицы, с корабликом на голове, которого верх сделан был весь
из сутозолотой парчи, с небольшим вырезом на затылке, откуда выглядывал золотой очипок, с двумя выдавшимися,
один наперед, другой назад, рожками самого мелкого черного смушка; в синих,
из лучшего полутабенеку, с красными клапанами кунтушах, важно подбоченившись, выступали поодиночке и мерно выбивали гопака.
Услужливые старухи отправили ее было уже туда, куда и Петро потащился; но приехавший
из Киева козак рассказал, что видел в лавре монахиню, всю высохшую, как скелет, и беспрестанно молящуюся, в которой земляки по всем приметам узнали Пидорку; что будто еще никто не слыхал от нее ни
одного слова; что пришла она пешком и принесла оклад к иконе Божьей Матери, исцвеченный такими яркими камнями, что все зажмуривались, на него глядя.
— Что за пропасть! в руках наших был, пан голова! — отвечали десятские. — В переулке окружили проклятые хлопцы, стали танцевать, дергать, высовывать языки, вырывать
из рук… черт с вами!.. И как мы попали на эту ворону вместо его, Бог
один знает!
Кинули жребий — и
одна девушка вышла
из толпы. Левко принялся разглядывать ее. Лицо, платье — все на ней такое же, как и на других. Заметно только было, что она неохотно играла эту роль. Толпа вытянулась вереницею и быстро перебегала от нападений хищного врага.
— «А вследствие того, приказываю тебе сей же час женить твоего сына, Левка Макогоненка, на козачке
из вашего же села, Ганне Петрыченковой, а также починить мосты на столбовой дороге и не давать обывательских лошадей без моего ведома судовым паничам, хотя бы они ехали прямо
из казенной палаты. Если же, по приезде моем, найду оное приказание мое не приведенным в исполнение, то тебя
одного потребую к ответу. Комиссар, отставной поручик Козьма Деркач-Дришпановский».
Дед не любил долго собираться: грамоту зашил в шапку; вывел коня; чмокнул жену и двух своих, как сам он называл, поросенков,
из которых
один был родной отец хоть бы и нашего брата; и поднял такую за собою пыль, как будто бы пятнадцать хлопцев задумали посереди улицы играть в кашу.
В лесу живут цыганы и выходят
из нор своих ковать железо в такую ночь, в какую
одни ведьмы ездят на кочергах своих.
Вот и карты розданы. Взял дед свои в руки — смотреть не хочется, такая дрянь: хоть бы на смех
один козырь.
Из масти десятка самая старшая, пар даже нет; а ведьма все подваливает пятериками. Пришлось остаться дурнем! Только что дед успел остаться дурнем, как со всех сторон заржали, залаяли, захрюкали морды: «Дурень! дурень! дурень!»
К счастью еще, что у ведьмы была плохая масть; у деда, как нарочно, на ту пору пары. Стал набирать карты
из колоды, только мочи нет: дрянь такая лезет, что дед и руки опустил. В колоде ни
одной карты. Пошел уже так, не глядя, простою шестеркою; ведьма приняла. «Вот тебе на! это что? Э-э, верно, что-нибудь да не так!» Вот дед карты потихоньку под стол — и перекрестил: глядь — у него на руках туз, король, валет козырей; а он вместо шестерки спустил кралю.
Подбежавши, вдруг схватил он обеими руками месяц, кривляясь и дуя, перекидывал его
из одной руки в другую, как мужик, доставший голыми руками огонь для своей люльки; наконец поспешно спрятал в карман и, как будто ни в чем не бывал, побежал далее.
Но торжеством его искусства была
одна картина, намалеванная на стене церковной в правом притворе, в которой изобразил он святого Петра в день Страшного суда, с ключами в руках, изгонявшего
из ада злого духа; испуганный черт метался во все стороны, предчувствуя свою погибель, а заключенные прежде грешники били и гоняли его кнутами, поленами и всем чем ни попало.
Прежде, бывало, в Миргороде
один судья да городничий хаживали зимою в крытых сукном тулупах, а все мелкое чиновничество носило просто нагольные; теперь же и заседатель и подкоморий отсмалили себе новые шубы
из решетиловских смушек с суконною покрышкою.
Если бы ты знала, сколько возился около него: две ночи не выходил
из кузницы; зато ни у
одной поповны не будет такого сундука.
Но в самое то время, когда кузнец готовился быть решительным, какой-то злой дух проносил пред ним смеющийся образ Оксаны, говорившей насмешливо: «Достань, кузнец, царицыны черевики, выйду за тебя замуж!» Все в нем волновалось, и он думал только об
одной Оксане. Толпы колядующих, парубки особо, девушки особо, спешили
из одной улицы в другую. Но кузнец шел и ничего не видал и не участвовал в тех веселостях, которые когда-то любил более всех.
— Неужели не выбьется
из ума моего эта негодная Оксана? — говорил кузнец, — не хочу думать о ней; а все думается, и, как нарочно, о ней
одной только.
Маленькие окна подымались, и сухощавая рука старухи, которые
одни только вместе с степенными отцами оставались в избах, высовывалась
из окошка с колбасою в руках или куском пирога.
Плетня видны были
одни остатки, потому что всякий выходивший
из дому никогда не брал палки для собак, в надежде, что будет проходить мимо кумова огорода и выдернет любую
из его плетня.
— Ваше царское величество, не прикажите казнить, прикажите миловать!
Из чего, не во гнев будь сказано вашей царской милости, сделаны черевички, что на ногах ваших? Я думаю, ни
один швец ни в
одном государстве на свете не сумеет так сделать. Боже ты мой, что, если бы моя жинка надела такие черевики!
Все вышли. Из-за горы показалась соломенная кровля: то дедовские хоромы пана Данила. За ними еще гора, а там уже и поле, а там хоть сто верст пройди, не сыщешь ни
одного козака.
Только
одну лемишку с молоком и ел старый отец и потянул вместо водки
из фляжки, бывшей у него в пазухе, какую-то черную воду.
И все мертвецы вскочили в пропасть, подхватили мертвеца и вонзили в него свои зубы. Еще
один, всех выше, всех страшнее, хотел подняться
из земли; но не мог, не в силах был этого сделать, так велик вырос он в земле; а если бы поднялся, то опрокинул бы и Карпат, и Седмиградскую и Турецкую землю; немного только подвинулся он, и пошло от того трясение по всей земле. И много поопрокидывалось везде хат. И много задавило народу.
Нередко бывало по всему миру, что земля тряслась от
одного конца до другого: то оттого делается, толкуют грамотные люди, что есть где-то близ моря гора,
из которой выхватывается пламя и текут горящие реки.
Сбежавшаяся дворня, состоявшая
из поварихи,
одной бабы и двух девок в шерстяных исподницах, после первых восклицаний...
Да что ж эдак рассказывать?
Один выгребает
из печки целый час уголь для своей трубки, другой зачем-то побежал за комору. Что, в самом деле!.. Добро бы поневоле, а то ведь сами же напросились. Слушать так слушать!
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь
одной // Дивится зритель молодой // (Что было также в прежни леты, // Во время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков //
Из лож и кресельных рядов.
Онегин вновь часы считает, // Вновь не дождется дню конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он с трепетом к княгине входит; // Татьяну он
одну находит, // И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут //
Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает. Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна и вольна.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два,
из которых
одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили
из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Из поручений досталось ему, между прочим,
одно: похлопотать о заложении в опекунский совет [Опекунский совет — учреждение, ведавшее воспитательными домами и занимавшееся также выдачей ссуд под залог имений.] нескольких сот крестьян.
Наверное, впрочем, неизвестно, хотя в показаниях крестьяне выразились прямо, что земская полиция был-де блудлив, как кошка, и что уже не раз они его оберегали и
один раз даже выгнали нагишом
из какой-то избы, куда он было забрался.