Неточные совпадения
На балы если вы едете, то именно для того, чтобы повертеть ногами и позевать в руку; а у нас соберется в одну хату толпа девушек совсем не для балу, с веретеном, с гребнями; и сначала будто и
делом займутся: веретена шумят, льются песни, и каждая не подымет и глаз в сторону; но только нагрянут в хату парубки с скрыпачом — подымется крик, затеется шаль, пойдут танцы и заведутся такие штуки, что и рассказать нельзя.
В том сарае то и
дело что водятся чертовские шашни; и ни одна ярмарка
на этом месте не проходила без беды.
— Эге-ге-ге, земляк! да ты мастер, как вижу, обниматься! А я
на четвертый только
день после свадьбы выучился обнимать покойную свою Хвеську, да и то спасибо куму: бывши дружкою,уже надоумил.
— Что ж, Параска, — сказал Черевик, оборотившись и смеясь к своей дочери, — может, и в самом
деле, чтобы уже, как говорят, вместе и того… чтобы и паслись
на одной траве! Что? по рукам? А ну-ка, новобранный зять, давай магарычу!
Это быстро разнеслось по всем углам уже утихнувшего табора; и все считали преступлением не верить, несмотря
на то что продавица бубликов, которой подвижная лавка была рядом с яткою шинкарки, раскланивалась весь
день без надобности и писала ногами совершенное подобие своего лакомого товара.
Может быть,
на него нашла блажь сделать какое-нибудь доброе
дело, ну и указали двери.
Тут в самом
деле послышался какой-то неясный звук, весьма похожий
на хрюканье свиньи; все побледнели… Пот выступил
на лице рассказчика.
Полтора Кожуха [Полтора Кожуха — украинский гетман в 1638–1642 годах.] и Сагайдачного [Сагайдачный — украинский гетман; в 1616–1621 годах возглавлял походы запорожских казаков против турок.] не занимали нас так, как рассказы про какое-нибудь старинное чудное
дело, от которых всегда дрожь проходила по телу и волосы ерошились
на голове.
— Гляди, Петро, станет перед тобою сейчас красавица: делай все, что ни прикажет, не то пропал навеки!» Тут
разделил он суковатою палкою куст терновника, и перед ними показалась избушка, как говорится,
на курьих ножках.
Два
дни и две ночи спал Петро без просыпу. Очнувшись
на третий
день, долго осматривал он углы своей хаты; но напрасно старался что-нибудь припомнить: память его была как карман старого скряги, из которого полушки не выманишь. Потянувшись немного, услышал он, что в ногах брякнуло. Смотрит: два мешка с золотом. Тут только, будто сквозь сон, вспомнил он, что искал какого-то клада, что было ему одному страшно в лесу… Но за какую цену, как достался он, этого никаким образом не мог понять.
Для этого зажигают кусок пеньки, бросают в кружку и опрокидывают ее вверх
дном в миску, наполненную водою и поставленную
на животе больного; потом, после зашептываний, дают ему выпить ложку этой самой воды.
Вот уже в ясный морозный
день красногрудый снегирь, словно щеголеватый польский шляхтич, прогуливался по снеговым кучам, вытаскивая зерно, и дети огромными киями гоняли по льду деревянные кубари, между тем как отцы их спокойно вылеживались
на печке, выходя по временам, с зажженною люлькою в зубах, ругнуть добрым порядком православный морозец или проветриться и промолотить в сенях залежалый хлеб.
Пидорка дала обет идти
на богомолье; собрала оставшееся после отца имущество, и через несколько
дней ее точно уже не было
на селе.
В другой раз сам церковный староста, любивший по временам раздобаривать глаз
на глаз с дедовскою чаркою, не успел еще раза два достать
дна, как видит, что чарка кланяется ему в пояс.
Румяна и бела собою была молодая жена; только так страшно взглянула
на свою падчерицу, что та вскрикнула, ее увидевши; и хоть бы слово во весь
день сказала суровая мачеха.
Целый
день не выходила из светлицы своей молодая жена;
на третий
день вышла с перевязанною рукой.
На четвертый
день приказал сотник своей дочке носить воду, мести хату, как простой мужичке, и не показываться в панские покои.
На пятый
день выгнал сотник свою дочку босую из дому и куска хлеба не дал
на дорогу.
Давно еще, очень давно, когда блаженной памяти великая царица Екатерина ездила в Крым, был выбран он в провожатые; целые два
дни находился он в этой должности и даже удостоился сидеть
на козлах с царицыным кучером.
— Вот это
дело! — сказал плечистый и дородный парубок, считавшийся первым гулякой и повесой
на селе. — Мне все кажется тошно, когда не удается погулять порядком и настроить штук. Все как будто недостает чего-то. Как будто потерял шапку или люльку; словом, не козак, да и только.
— Да, голову. Что он, в самом
деле, задумал! Он управляется у нас, как будто гетьман какой. Мало того что помыкает, как своими холопьями, еще и подъезжает к дивчатам нашим. Ведь, я думаю,
на всем селе нет смазливой девки, за которою бы не волочился голова.
— Дай бог, — сказал голова, выразив
на лице своем что-то подобное улыбке. — Теперь еще, слава богу, винниц развелось немного. А вот в старое время, когда провожал я царицу по Переяславской дороге, еще покойный Безбородько… [Безбородко — секретарь Екатерины II, в качестве министра иностранных
дел сопровождал ее во время поездки в Крым.]
— Так бы, да не так вышло: с того времени покою не было теще. Чуть только ночь, мертвец и тащится. Сядет верхом
на трубу, проклятый, и галушку держит в зубах.
Днем все покойно, и слуху нет про него; а только станет примеркать — погляди
на крышу, уже и оседлал, собачий сын, трубу.
Левко, несмотря
на изумление, происшедшее от такого нежданного оборота его
дела, имел благоразумие приготовить в уме своем другой ответ и утаить настоящую истину, каким образом досталась записка.
А
на другой
день ничего не бывало, навязывается сызнова: расскажи ей страшную сказку, да и только.
На другой
день еще петух не кричал в четвертый раз, дед уже был в Конотопе.
Чем они промышляют
на самом
деле, знать тебе нечего.
«Ну, думает, ведьма подтасовала; теперь я сам буду сдавать». Сдал. Засветил козыря. Поглядел
на карты: масть хоть куда, козыри есть. И сначала
дело шло как нельзя лучше; только ведьма — пятерик с королями! У деда
на руках одни козыри; не думая, не гадая долго, хвать королей по усам всех козырями.
И в самом
деле, баба сидит, заснувши перед гребнем, держит в руках веретено и, сонная, подпрыгивает
на лавке.
Прошлый год, так как-то около лета, да чуть ли не
на самый
день моего патрона, приехали ко мне в гости (нужно вам сказать, любезные читатели, что земляки мои, дай Бог им здоровья, не забывают старика.
Ку́хва, род кадки; похожая
на опрокинутую
дном кверху бочку.
Но какая же была причина решиться черту
на такое беззаконное
дело?
Но торжеством его искусства была одна картина, намалеванная
на стене церковной в правом притворе, в которой изобразил он святого Петра в
день Страшного суда, с ключами в руках, изгонявшего из ада злого духа; испуганный черт метался во все стороны, предчувствуя свою погибель, а заключенные прежде грешники били и гоняли его кнутами, поленами и всем чем ни попало.
— Надобно же было, — продолжал Чуб, утирая рукавом усы, — какому-то дьяволу, чтоб ему не довелось, собаке, поутру рюмки водки выпить, вмешаться!.. Право, как будто
на смех… Нарочно, сидевши в хате, глядел в окно: ночь — чудо! Светло, снег блещет при месяце. Все было видно, как
днем. Не успел выйти за дверь — и вот, хоть глаз выколи!
Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно, что черт перепрыгивал с одного копытца
на другое и дул себе в кулак, желая сколько-нибудь отогреть мерзнувшие руки. Не мудрено, однако ж, и смерзнуть тому, кто толкался от утра до утра в аду, где, как известно, не так холодно, как у нас зимою, и где, надевши колпак и ставши перед очагом, будто в самом
деле кухмистр, поджаривал он грешников с таким удовольствием, с каким обыкновенно баба жарит
на рождество колбасу.
В самом
деле, едва только поднялась метель и ветер стал резать прямо в глаза, как Чуб уже изъявил раскаяние и, нахлобучивая глубже
на голову капелюхи, [Капелюха — шапка с наушниками.] угощал побранками себя, черта и кума. Впрочем, эта досада была притворная. Чуб очень рад был поднявшейся метели. До дьяка еще оставалось в восемь раз больше того расстояния, которое они прошли. Путешественники поворотили назад. Ветер дул в затылок; но сквозь метущий снег ничего не было видно.
Солоха высыпала уголь в кадку из другого мешка, и не слишком объемистый телом дьяк влез в него и сел
на самое
дно, так что сверх его можно было насыпать еще с полмешка угля.
— Это кузнец! — произнес, схватясь за капелюхи, Чуб. — Слышишь, Солоха, куда хочешь
девай меня; я ни за что
на свете не захочу показаться этому выродку проклятому, чтоб ему набежало, дьявольскому сыну, под обоими глазами по пузырю в копну величиною!
— Прощайте, братцы! — кричал в ответ кузнец. — Даст Бог, увидимся
на том свете; а
на этом уже не гулять нам вместе. Прощайте, не поминайте лихом! Скажите отцу Кондрату, чтобы сотворил панихиду по моей грешной душе. Свечей к иконам чудотворца и Божией Матери, грешен, не обмалевал за мирскими
делами. Все добро, какое найдется в моей скрыне,
на церковь! Прощайте!
Сначала он жил, как настоящий запорожец: ничего не работал, спал три четверти
дня, ел за шестерых косарей и выпивал за одним разом почти по целому ведру; впрочем, было где и поместиться, потому что Пацюк, несмотря
на небольшой рост, в ширину был довольно увесист.
Что, если он в самом
деле решится
на что-нибудь страшное?
— А вы не познали? — сказал кузнец, — это я, Вакула, кузнец! Когда проезжали осенью через Диканьку, то прогостили, дай Боже вам всякого здоровья и долголетия, без малого два
дни. И новую шину тогда поставил
на переднее колесо вашей кибитки!
Это была пречистая
дева с младенцем
на руках.
В другой комнате послышались голоса, и кузнец не знал, куда
деть свои глаза от множества вошедших дам в атласных платьях с длинными хвостами и придворных в шитых золотом кафтанах и с пучками назади. Он только видел один блеск и больше ничего. Запорожцы вдруг все пали
на землю и закричали в один голос...
Приехал
на гнедом коне своем и запорожец Микитка прямо с разгульной попойки с Перешляя поля, где поил он семь
дней и семь ночей королевских шляхтичей красным вином.
Как им петь, как говорить про лихие
дела: пан их Данило призадумался, и рукав кармазинного [Кармазинный — красного сукна.] жупана опустился из дуба и черпает воду; пани их Катерина тихо колышет дитя и не сводит с него очей, а
на незастланную полотном нарядную сукню серою пылью валится вода.
И
на другой
день находили мертвым того человека.
— А вот это
дело, дорогой тесть!
На это я тебе скажу, что я давно уже вышел из тех, которых бабы пеленают. Знаю, как сидеть
на коне. Умею держать в руках и саблю острую. Еще кое-что умею… Умею никому и ответа не давать в том, что делаю.
— Я вижу, Данило, я знаю, ты желаешь ссоры! Кто скрывается, у того, верно,
на уме недоброе
дело.
— Думай себе что хочешь, — сказал Данило, — думаю и я себе. Слава богу, ни в одном еще бесчестном
деле не был; всегда стоял за веру православную и отчизну, — не так, как иные бродяги таскаются бог знает где, когда православные бьются насмерть, а после нагрянут убирать не ими засеянное жито.
На униатов [Униаты — принявшие унию, то есть объединение православной церкви с католической под властью римского папы.] даже не похожи: не заглянут в Божию церковь. Таких бы нужно допросить порядком, где они таскаются.