Неточные совпадения
Не говоря ни слова, встал он с места, расставил ноги свои посереди комнаты, нагнул голову немного вперед, засунул
руку в задний карман горохового кафтана своего, вытащил круглую под лаком табакерку, щелкнул пальцем по намалеванной роже какого-то бусурманского генерала и, захвативши немалую порцию табаку, растертого с золою и листьями любистка, поднес ее коромыслом к носу и вытянул носом на лету всю кучку, не дотронувшись даже до большого пальца, — и всё ни слова; да как полез в
другой карман и вынул синий в клетках бумажный платок, тогда только проворчал про себя чуть ли еще не поговорку: «Не мечите бисер перед свиньями»…
Но и тут, однако ж, она находила себе много предметов для наблюдения: ее смешило до крайности, как цыган и мужик били один
другого по
рукам, вскрикивая сами от боли; как пьяный жид давал бабе киселя; как поссорившиеся перекупки перекидывались бранью и раками; как москаль, поглаживая одною
рукою свою козлиную бороду,
другою…
— Разумеется, любви вашей, несравненная Хавронья Никифоровна! — шепотом произнес попович, держа в одной
руке вареник, а
другою обнимая широкий стан ее.
«Эх, недобрые
руки подкинули свитку!» Схватил топор и изрубил ее в куски; глядь — и лезет один кусок к
другому, и опять целая свитка.
Другой цыган, ворча про себя, поднялся на ноги, два раза осветил себя искрами, будто молниями, раздул губами трут и, с каганцом в
руках, обыкновенною малороссийскою светильнею, состоящею из разбитого черепка, налитого бараньим жиром, отправился, освещая дорогу.
Они говорили только, что если бы одеть его в новый жупан, затянуть красным поясом, надеть на голову шапку из черных смушек с щегольским синим верхом, привесить к боку турецкую саблю, дать в одну
руку малахай, в
другую люльку в красивой оправе, то заткнул бы он за пояс всех парубков тогдашних.
Петро, поплевав в
руки, схватил заступ, надавил ногою и выворотил землю, в
другой, в третий, еще раз… что-то твердое!..
Узнали, что это за птица: никто
другой, как сатана, принявший человеческий образ для того, чтобы отрывать клады; а как клады не даются нечистым
рукам, так вот он и приманивает к себе молодцов.
Глядь — в самом деле простая масть. Что за дьявольщина! Пришлось в
другой раз быть дурнем, и чертаньё пошло снова драть горло: «Дурень, дурень!» — так, что стол дрожал и карты прыгали по столу. Дед разгорячился; сдал в последний раз. Опять идет ладно. Ведьма опять пятерик; дед покрыл и набрал из колоды полную
руку козырей.
Между тем черт крался потихоньку к месяцу и уже протянул было
руку схватить его, но вдруг отдернул ее назад, как бы обжегшись, пососал пальцы, заболтал ногою и забежал с
другой стороны, и снова отскочил и отдернул
руку.
Подбежавши, вдруг схватил он обеими
руками месяц, кривляясь и дуя, перекидывал его из одной
руки в
другую, как мужик, доставший голыми
руками огонь для своей люльки; наконец поспешно спрятал в карман и, как будто ни в чем не бывал, побежал далее.
Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно, что черт перепрыгивал с одного копытца на
другое и дул себе в кулак, желая сколько-нибудь отогреть мерзнувшие
руки. Не мудрено, однако ж, и смерзнуть тому, кто толкался от утра до утра в аду, где, как известно, не так холодно, как у нас зимою, и где, надевши колпак и ставши перед очагом, будто в самом деле кухмистр, поджаривал он грешников с таким удовольствием, с каким обыкновенно баба жарит на рождество колбасу.
Но опасения дьяка были
другого рода: он боялся более того, чтобы не узнала его половина, которая и без того страшною
рукою своею сделала из его толстой косы самую узенькую.
Девушки между тем, дружно взявшись за
руки, полетели, как вихорь, с санками по скрипучему снегу. Множество, шаля, садилось на санки;
другие взбирались на самого голову. Голова решился сносить все. Наконец приехали, отворили настежь двери в сенях и хате и с хохотом втащили мешок.
Может быть, долго еще бы рассуждал кузнец, если бы лакей с галунами не толкнул его под
руку и не напомнил, чтобы он не отставал от
других. Запорожцы прошли еще две залы и остановились. Тут велено им было дожидаться. В зале толпилось несколько генералов в шитых золотом мундирах. Запорожцы поклонились на все стороны и стали в кучу.
— Нет! — закричал он, — я не продам так дешево себя. Не левая
рука, а правая атаман. Висит у меня на стене турецкий пистолет; еще ни разу во всю жизнь не изменял он мне. Слезай с стены, старый товарищ! покажи
другу услугу! — Данило протянул
руку.
Бледны, бледны, один
другого выше, один
другого костистей, стали они вокруг всадника, державшего в
руке страшную добычу. Еще раз засмеялся рыцарь и кинул ее в пропасть.
И дело:
руки виноваты, зачем брали, а не
другая часть тела.
— Вишь! — стал дед и
руками подперся в боки, и глядит: свечка потухла; вдали и немного подалее загорелась
другая. — Клад! — закричал дед. — Я ставлю бог знает что, если не клад! — и уже поплевал было в
руки, чтобы копать, да спохватился, что нет при нем ни заступа, ни лопаты. — Эх, жаль! ну, кто знает, может быть, стоит только поднять дерн, а он тут и лежит, голубчик! Нечего делать, назначить, по крайней мере, место, чтобы не позабыть после!
Пуще всего он бегал тех бледных, печальных дев, большею частию с черными глазами, в которых светятся «мучительные дни и неправедные ночи», дев с не ведомыми никому скорбями и радостями, у которых всегда есть что-то вверить, сказать, и когда надо сказать, они вздрагивают, заливаются внезапными слезами, потом вдруг обовьют шею
друга руками, долго смотрят в глаза, потом на небо, говорят, что жизнь их обречена проклятию, и иногда падают в обморок.
Неточные совпадения
Мне памятно
другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… // И ножку чувствую в
руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Враги! Давно ли
друг от
друга // Их жажда крови отвела? // Давно ль они часы досуга, // Трапезу, мысли и дела // Делили дружно? Ныне злобно, // Врагам наследственным подобно, // Как в страшном, непонятном сне, // Они
друг другу в тишине // Готовят гибель хладнокровно… // Не засмеяться ль им, пока // Не обагрилась их
рука, // Не разойтиться ль полюбовно?.. // Но дико светская вражда // Боится ложного стыда.
Он верил, что душа родная // Соединиться с ним должна, // Что, безотрадно изнывая, // Его вседневно ждет она; // Он верил, что
друзья готовы // За честь его приять оковы // И что не дрогнет их
рука // Разбить сосуд клеветника; // Что есть избранные судьбами, // Людей священные
друзья; // Что их бессмертная семья // Неотразимыми лучами // Когда-нибудь нас озарит // И мир блаженством одарит.
Мое! — сказал Евгений грозно, // И шайка вся сокрылась вдруг; // Осталася во тьме морозной // Младая дева с ним сам-друг; // Онегин тихо увлекает // Татьяну в угол и слагает // Ее на шаткую скамью // И клонит голову свою // К ней на плечо; вдруг Ольга входит, // За нею Ленский; свет блеснул, // Онегин
руку замахнул, // И дико он очами бродит, // И незваных гостей бранит; // Татьяна чуть жива лежит.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под
руку то с одной, то с
другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.